Люди любят

Попрощаться с мертвым мальчиком

В первый раз я влюбилась во вскорости мертвого мальчика.

Нам было по двенадцать. Летний лагерь, комары, лак с блестками на волосах, разноцветные фенечки и напульсники на запястьях, джинсы с низкой посадкой и огромными карманами, футболки со смайликами, хрипящие колонки, полчаса до «свечки», последний медляк. Он подошел чуть вальяжно, делая вид, что ему нет до меня дела. Хотя всю дискотеку пялился. Девчонки это чувствуют.

Едва согнутые в локтях руки положил мне на талию, сам уставился чуть повыше моей головы. На припеве (от любви своей я улетаю) он наконец-то наклонился, едва ее не коснувшись моей щеки губами и представился:

— Витя.

— Таня.

Я уж думала, на этом все кончится, но, прежде чем меня отпустить, он спросил мой юин в аське и тут же добавился. К своему отряду я бежала чуть ли не вприпрыжку.

Помню, как той ночью плохо спала. Да все плохо спали – шесть впечатленных девчонок в одной комнате, какой тут сон. Пересказывались детали первых поцелуев, разучивались новые соблазняющие взгляды, обсуждался обмен косметикой и одеждой на следующую дискотеку. Птичий двор да и только. Я лежала тихо, стиснув в кулачке свою красивущую раскладушку-волкмен и ждала. Ждала до звона в ушах, до нетерпеливого подрагивания коленкой, до судорог где-то под подбородком. Он не стал меня долго мучить. Прилетело «доброй ночи» и смайл сердечком. Это было первое в моей жизни острое ощущение счастья. Вообще, очень много первых осознанных моих впечатлений связанно было именно с Витей.

Мы целовались на мостике возле речки, держались за ручку при вожатых, обнимались на дискотеках. Он воровал для меня пряники из столовой, а я вязала ему венки из цветов.

Мы оба рыдали, расставаясь. Цеплялись друг за друга костлявыми загорелыми ручонками, твердили, что это не навсегда и следующим летом мы обязательно встретимся. Запомнился он мне именно таким: густые русые волосы, лицо, сплошь усыпанное веснушками, ярко-голубые на красном фоне глаза, узкий нос с широкими, похожими на запятые по форме ноздрями, тонкая верхняя губа, пушок на подбородке.

Он обещал писать и сдержал обещание. Остаток лета мы кидались смайликами в аське до четырех утра, а потом, двадцать девятого августа, он перестал отвечать на сообщения. Просто написал, что сварит пельменей, а потом уйдет гулять с пацанами. Он впервые не пожелал мне доброй ночи, и тут я познакомилась с предчувствием чего-то страшного. Наплевав на все приличия и воспитание, я звонила ему почти каждый час. Мне не ответили.

Торжественная линейка подходила к концу. Для нас, семиклассников, в ней не было ничего интересного. Мы уже как будто бы разобрались, что такое школа и успокоились. До серьезных экзаменов можно было еще пожить, учителям на нас было откровенно наплевать, жизнь была прекрасна.

Когда телефон завибрировал, и я смогла рассмотреть на маленьком окошке Витин номер, то долго думала, обидеться ли или взять трубку. Помню, как все-таки решила обидеться, но в последний момент схватила трубку, потому что и вправду очень волновалась, да и успела до чертиков соскучиться за два дня.

— Таня? Здравствуй, это Витина мама.

Приняв ее охриплый голос за рассерженный, я заткнула второе ухо пальцем, пошла прочь от толпы. Что он мог такого натворить, что его наказали?.. Может быть, сейчас и меня его мама наругает?.. Может, мы что-то натворили вместе?..

— Таня, Витя больше не позвонит. Витя умер.

Помню, как пискнула в трубку: «Хорошо» и отключилась. Отключилась совсем – бухнулась на гравийку возле клумбы. Зинаиде Степановне, классной, сказала, что перестояла под солнцем и, рыдая, побрела домой.

На тот момент я была еще плохо знакома со смертью. Когда хоронили прабабушку, мне было всего шесть. Все, что я запомнила это вопли и слезы бабушки и мамы, ну и еще каких-то теток, которых я никогда не видела у нас дома. Помню, как недоумевала, пытаясь понять, что же заставляет женщин издавать такие звуки.

После Витиной смерти поняла. Впервые в моей груди раскрылась глубокая горящая рана. Я не думала даже, что она останется на всю жизнь. Покроется струпьями, потом даже тонкой молоденькой кожицей. Но каждый новый удар, каждое горе пойдет к моему сердцу по проторенной дорожке. Рана будет зиять, и вновь будет больно, но боль с возрастом просто войдет в привычку.

Одна простая фраза объяснила мне все мое бессилие и безвозвратность произошедшего. «Витя больше не позвонит». Одна простая фраза стала квинтэссенцией смерти.

Я зашла в свой двор, бабушка хохотнула из раскрытого окна:

— Ой, что ж ты так горько плачешь-то? Кто-то помер что ли?

Бабушку можно простить за такую неосторожность: раньше моей главной проблемой на первое сентября всегда были растертые в кровь новыми туфельками пятки.

Мне было трудно с ним прощаться, я еще долго писала в наш чат, мучилась по ночам, представляя в гробу себя, родителей, бабушку, вскрикивала, ощущая вечную ледяную пустоту, и отчаянно пыталась поверить в то, что есть ад или рай. Что Витя не исчез бесследно, а есть хотя бы где-то.

Какое-то время он мне снился: одинокий в серой комнате, полной железных больничных коек. Он сидел на краешке дальней койки, опустив плечи, говорил, что ему очень страшно. Я не отвечала и не решалась подойти.

Потом жизнь полетела дальше, мальчик Витя забылся. Как оказалось, на время.