Лютики не цветут на границе Нижнего мира

Лютики не цветут на границе нижнего мира (пролог)

Боги, какого сатира вы так скулите! — мысленно взываю, и адские псы замолкают. Как же хорошо, что они остались у границы — на поля им путь закрыт. Смотрю в сумеречное сиреневое небо — звёзд нет, только сизые облака медленно проплывают мимо. Вдыхаю полной грудью — привычно пахнет… ничем.

В лимбе никогда ничего не меняется: вечные ранние сумерки, прохладный ветерок, бледные поля, далеко растянувшиеся вдоль берега пограничной реки Ахерона, настороженная тишина и прозрачные лёгкие тени.

Асфодели. Здесь только асфодели. Интересно, почему на границе мира не цветут, скажем, лютики? Из памяти всплывает образ жёлтых цветов с глянцевыми лепестками.

Конечно, я знаю, почему лютикам здесь не место, но продолжаю цепляться за эту мысль.

Бело-розовые полураспустившиеся метёлки с длинными янтарными тычинками мягко тычутся в руки, тянутся ко мне стебельками.

— Кыш, — тихонько рыкаю я.

Асфодели нехотя отступают.

— Пришёл в себя? — голос позади нетерпелив.

— Время есть, пойди погуляй, — отвечаю я, не поворачиваясь.

Слышу недовольное пыхтение, но по шелесту цветов понимаю — действительно отошёл от меня поодаль.

Тени его забери. Ему-то что? Думает, может всё по-быстрому сделать: сгонять в Аид на денёк и обратно? Нет, братец, это тебе не прогулка в окружении восторженных девиц и бездельников-ротозеев. — безуспешно пытаюсь унять раздражение. — Как же меня угораздило вляпаться в эту историю?

За спиной раздаётся тихое бренчание струн, и сердце замирает в ожидании. Молю, только не очередная песнь, моя бедная голова не выдержит этого испытания!

…Вешними водами напоён,
солнечным светом обласкан,
радует он наш взор…

Замираю на мгновение — это было бы красиво, если бы я не слышал эту песню про лютики раз пятьсот, пока мы не добрались до границ нижнего мира.

Где этот дрянной мальчишка? А вон, отмахивается от теней Золотой ветвью — решил поиграть им на лире и создал настоящий переполох. Чтоб тебя Харибда забрала! Интересно, если я его задушу и закопаю где-нибудь здесь — что мне за это будет?

Нет, здесь нельзя, поля асфоделей — единственное место, где я действительно могу немного отдохнуть. Нам, проводникам-психопомпам, не положено останавливаться: пришёл, забрал дух, довёл тень до точки назначения и пошёл за следующей. Всё, что у меня есть, — немного времени, пока я провожаю душу от ворот до лодки паромщика.

Мне, по мнению высших, вроде бы не положено уставать — как нежить вообще может переутомиться? Но на деле каждый раз я добираюсь до полей совершенно измотанным, мёртвые души забирают часть внутренней силы, иначе их не удержать.

Псы ещё эти проклятущие… Адские собаки помогают с чёрными и строптивыми душами, но я знаю, что они и меня стерегут неусыпно. Но, увы, проводникам без этих зверюг нельзя.

Да и куда я, по-вашему, могу сбежать? Среди живых места нет, а среди мёртвых не потеряться.

Обречённо вздыхаю, накидываю на плечи старенький потёртый плащ, снимаю летающие сандалии — здесь они бесполезны, поправляю браслеты и закрепляю наручи — обязательный атрибут проводника.

— Орфей, нам пора. Да оставь ты, Зевса ради, тени в покое!

— Я только хотел хоть на мгновенье осветить их безрадостную жизнь! — возмущённо отвечает он, поправляя свой остроконечный колпак.

Ага, так я и поверил! Наверное, и здесь поклонники нашлись, — думаю я и говорю вслух:

— Ветвь не потеряй, певец… народной скорби. Иначе вернуться не сможешь.

Орфей подходит ко мне, поправляя на ходу хитон и пристраивая лиру за спину.

— Ты очерствел за сотни лет, психопомп. Разве тебе не жалко этих людей? — спрашивает он с укоризной.

Я мрачно рассматриваю безбородое, совсем юное лицо Орфея: большие серые глаза полны негодования, кудри выбились из-под фракийского колпака. Неужели он до сих пор не понимает, где находится? Боги, что же ему наговорил Аполлон?

— Людей? Жизнь? На полях асфоделей нет ни людей, ни жизни. Здесь обитают бедные забытые души. Они и при жизни никому не были нужны, а после смерти подавно. Аид сжалился и дал забвение, напоив водами реки Леты. А ты, — я жёстко тыкаю Орфея пальцем в грудь, — ты своей музыкой тревожишь их сон, заставляя вспоминать тяжёлую долю и плакать над несбывшимися мечтами. Тоже мне, благодетель, Сцилла тебе на голову!

С удовлетворением замечаю, как мальчишка меняется в лице, становится пунцовым от осознания своей оплошности.

— Я… я не знал, не… думал, — тихо бормочет он себе под нос.

Мне его жалко, и так чудно́, что на поля нижнего мира пришёл живой человек, так он и вести себя пытается по-человечески — души он пожалел.

Однако я держусь намеренно строго, чтобы не позволить мальчишке испугаться и передумать. Меня не оставляет ощущение, что для него наше путешествие — какая-то игра и что смерть можно легко исправить.

Поэтому фыркаю и направляюсь через заросли к реке, махнув Орфею рукой. Вижу краем глаза, как он прячет Золотую ветвь за пазуху и, неловко перепрыгивая через кочки, упорно старается не отставать от меня. Что ж, молодец парень, не жалуется, не ропщет.

Здесь, в загробном мире, расстояние и время не такие, как в мире живых. Иногда стадий преодолевается за мгновение, а иногда и оргию не осилить за день. Как повезёт. В этот раз «повезло» добраться до пристани за несколько вдохов и выдохов.

Оглядываюсь — семенит мой спутник рядом, устал, вытирает со лба пот краем свадебного хитона, но губы упрямо сжал, молчит. Хмыкаю — это тебе не там, живым непросто в мире мёртвых. Эх, бедолага, даже одежду не сменил, так и пришёл в праздничном наряде.

Но я на работе, не время для сантиментов. И вообще, мрачному жнецу положено быть мрачным.

Смотрю на то, как изменился пейзаж. Нежные сиреневые сумерки перешли в тёмный графитовый полумрак. Река Ахерон медленно несёт свои тяжёлые маслянистые воды между унылых скал.