Лютомора

Лютомора

Пролог

Было это так давно, что и старики не помнят. А если и помнят — то такие байки рассказывают, что слушать приятно, а верить боязно.

Стояло в те годы, среди прочих мелких княжеств, одно — суровое, обособленное, ни перед кем не склонявшее головы. Ворон-княжество. Невелико оно было, да что с того? Иные земли и пошире, а по миру нищенствуют, а тут — крепко и богато. Богато лесами светлыми, реками полноводными, да землёй чёрной. Землёй, что хлеб родит без устали.

На холме над рекой стоял терем. Добротно сколочен. Видно, что не для красы строен, а на века. Вышки теремные тянулись в небо. Закатное солнце любило играть в слюдяных оконцах. Не сразу и поймешь — то ли закат разлился красным золотом, то ли терем сам светится от собственной гордости. А на берегу реки, у самой воды, лежала роща. Да не простая, а священная. Дубы там стояли в три обхвата. Кроны в самое небо упёртые. Стволы мхом поросшие, как лицо бородой у старика.

Тишина в той роще стояла такая плотная, что и птица не всякая решалась петь. Чуяла, что не её здесь голос первый, есть кто познатнее. И не зря. Лес в этой роще всех помнил. Кто к нему приходил и с чем. Кто приходил с добром — добром же и получал. Да с лихвой. А кто со злым умыслом или жадностью неуёмной — тому лес платил так, что после внукам в пример ставили. Чтобы неслухи на ус мотали да в чащу зря не лезли.

Правил в те годы Ворон-княжеством один род. Крепкий, могучий, не из тех, кто кланяется попусту. Предки его с лесом дружбу водили. Брали по нужде. Уходя — кланялись, благодарили. Роща им за это и платила. То зверем в силках, то ягодой лесной. То водой в колодце, что не пересыхала даже в самый зной, хоть земля вокруг от жары трескалась.

Беда в том, что не всякий сын помнит то, что отцу его лес шептал на ухо тёмными ночами. И не всякий внук бережёт то, что прадед выстрадал понять кровью да терпением. Так и подобрался этот род, сам не заметив, к самой кромке горя.

Правил тогда княжеством Ворон. Человек не злой, не глупый, с окладистой бородой. Тяжёлый взгляд его насквозь прожигал любого, кто пытался соврать. Только память у него, как у многих сильных людей, оказалась короче гордости. О заветах предков он забыл напрочь, будто их и не было вовсе.

Вот с этого и начинается история Рода Ворона.

Часть 1. Дом, который ещё стоит

Жила в Ворон-княжестве девица. Звали её Усладой. Лицом пригожа. Коса русая, тугая, что спускалась плавной змейкой ниже пояса. Будто жила своей отдельной жизнью. Глаза цвета листвы в глубине леса, куда редко достаёт солнце. Неяркие, неброские, а тихие и глубокие. В них хотелось разглядеть что-то большее, чем простое отражение неба. А уж рукодельница такая, что слава о ней бежала по всей округе впереди неё самой.

Встретил её как-то на берегу реки княжич Лесьян. Услада, подняв глаза от воды на стук копыт, увидела сперва тень всадника на берегу, а после — и его самого. Был он высок, плечист. Тёмные, почти чёрные волосы, что вились крупными кольцами. Как ни старался зачёсывать их по-княжески ровно, они спадали на лоб. Глаза карие, с блеском, что выдаёт человека, привыкшего скорее действовать, чем размышлять. Усмешка кривила губы чаще, чем полагалось княжичу. Весь мир казался ему забавным, немного податливым. Стоит только захотеть достаточно сильно.

До того непохож на неё саму, что на миг показалось — будто два разных леса встретились на одной опушке. Один — солнечный, полуденный. Другой — ночной, дремучий.

Поехал коня поить, а уехал без сердца своего. Осталось оно у девицы в руках. Потерял всяк покой. Не ест, не спит толком. Всё бродит по терему. Задумчивый, тихий, сам на себя не похожий. Мать-княгиня подумывала позвать знахарку, решив, что сына хворь одолела.

— Не хворь это, матушка. А любовь. Рукодельница Услада сердце припрятала, — признался княжич.

Княгиня Гордея выслушала сына, покивала — и сразу пошла к Ворону.

— Душа моя, — сказала, склонив голову к плечу мужа, — не захворал наш Лесьян. Полюбило его сердце. Оттого и покоя нет. И сон от него бежит, как от огня.

Князь напрягся, погладил бороду, задумался. Молчал долго. Гордея засомневалась, не задела ли чем мужа.

— Ты не сердись понапрасну, — заговорила она снова, не дожидаясь ответа. — Сыну уже пора жениться. А тут всё так удачно складывается! Слышала я про эту Усладу. Девица ладная, статная. Рукодельница — другой такой во всём княжестве не сыщешь. Нянька её, Мила, мне столько про неё порассказала, что и у меня сердце дрогнуло. И с тканями управляется. Хлеб печёт, что запах на весь терем расходится. А с детворой ладит легко. Не девица, а настоящее сокровище. Подумай, подумай, я не тороплю. Только знай — Лесьян наш не отступится. Уж я-то вижу. Твой характер в нём сидит. Упрямый.

Сказала так — и ушла, оставив Ворона одного с его мыслями.

***

А в гостевом зале поутру ходил взад-вперёд Лесьян. Уж не находил себе места ни в ногах, ни в сердце. Служанка велела дожидаться отца. Да только где там? Терпения в молодом княжиче не было ни на грош. Он совсем было решился сам сорваться к отцу в покои. Как вдруг дверь отворилась, и в зал вошёл сам Ворон. Сел на трон. За ним вошла вся свита: волхв, княгиня Гордея, воевода Сокол, да старейшины знатных родов.

Гордея, проходя, бросила сыну тёплый взгляд — и встала по правую руку от мужа.

— Отче! — Лесьян подался к отцу. Тот остановил его одним движением руки. Княжич так и замер на полушаге.

— Доброго дня, сын мой, — заговорил Ворон. Голос его прокатился по залу, как гром, что только собирается разнестись по небосводу. — Матушка твоя рассказала про твоё дело. Я думал всю ночь. И вот к чему пришёл. Даю своё согласие на брак твой с Усладой Рукодельницей. Но есть условие. Она должна родить в течение года после свадьбы. Девица, может, и статна, и ладна, и рукаста — но только первый год покажет, годна ли она носить имя нашего рода. Быть женой в Роду Ворона — дело не из лёгких. Принимаешь условие — начинайте сватовство и готовьтесь к свадьбе.