Лжец

Глава 1. Слова, которых никто не произносил

— Он ответил на вопрос, которого никто не задавал, — сказал Игорь Сергеевич, и кончик его сигары на мгновение вспыхнул оранжевой точкой, единственной живой искрой в большом стеклянном зале. Слова не разлетелись по комнате, как это бывает в обычных кабинетах, а как-то осели между людьми, тяжёлые и липкие, заставив каждого осторожнее вдохнуть. За прозрачной стеной, внизу, под семью уровнями защитного стекла и магнитных экранов, мерцал центральный контур ГИР: ряды серверных стоек уходили в глубину, их синие индикаторы дрожали в темноте, точно холодные звёзды, запертые под землёй. На часах было 02:17, но в «Элизиуме» ночь давно перестала считаться уважительной причиной для сна.

Алиса Чернова сидела ближе всех к стеклу и смотрела не на людей, а на отражения их лиц. Так было удобнее: в отражении человек часто показывал больше правда, чем в при взгляде в глаза, потому что психологически чувствовал себя спрятанным. Игорь Сергеевич стоял у торца стола, высокий, сухой, безупречно собранный, и держал сигару двумя пальцами так, будто это был не табак, а маленький рычаг управления совещанием. Роман Львович, главный архитектор когнитивных моделей, приглаживал манжету рубашки и старательно изображал раздражение вместо тревоги. Никита Селезнёв, молодой нейроинженер, не изображал ничего: он был бледен настолько, что кожа казалась подсвеченной изнутри больничной лампой.

— Если позволите, — произнёс Роман Львович и слегка подался вперёд, — сама формулировка уже содержит драматизацию, а драматизация редко помогает научному анализу. Машина не может ответить на вопрос, которого не было в системе, потому что для неё вопрос — это входной сигнал, определённый и зарегистрированный. Если мы начнём говорить о том, что ГИР «услышал» нечто невысказанное, через десять минут мы скатимся к спиритизму, через двадцать — к молитве, а к утру кто-нибудь предложит позвать священника.

— Роман Львович, — сказал Игорь Сергеевич без повышения голоса, и от этого обращение прозвучало резче крика, — я позвал вас не для того, чтобы вы защищали честь материализма. Честь материализма в этом здании оплачена достаточно дорого, и пока её никто не увольняет. Меня интересует простая вещь: почему система, которая должна была распознавать эмоциональные реакции, дала вербальный ответ на невысказанную мысль оператора. Остальное оставьте для круглого стола, где за такие шутки дают аплодисменты.

Никита криво усмехнулся, но улыбка не удержалась на его лице. Он сидел, положив перед собой ладони, и большим пальцем левой руки давил на ноготь правой с такой силой, что кожа вокруг побелела. Алиса заметила это сразу и отметила ещё одну мелочь: рядом с его стаканом лежала разжёванная пластиковая мешалка от кофе, хотя кофе в комнате никто не приносил. Значит, он пришёл сюда уже подготовленным к страху, взяв с собой привычку, которая помогала ему пережёвывать вину, не называя её по имени.

— Расскажите снова, — попросила Алиса. Она не любила вступать в разговор рано, но сейчас тишина начала гнить, как вода в закрытой ёмкости и её нужно было вскрыть и вылить. Голос у неё был ровный, почти мягкий, и именно эта мягкость часто заставляла людей говорить больше, чем они собирались. — Не выводы, Никита Олегович. Не оправдания. Последовательность действий, как вы её помните. Если где-то сомневаетесь, так и говорите: сомневаюсь. У нас сегодня не суд, хотя обстановка, согласна, очень старается.

Никита поднял на неё глаза и впервые за всё совещание вдохнул почти свободно. Алиса всегда производила на молодых инженеров странное действие: они сначала недооценивали её из-за роста, потом пугались точности, потом начинали доверять, потому что в её холодности не было презрения. Ей было тридцать пять, она была доктором психологических наук, автором трёх работ, которые внутри корпорации цитировали чаще, чем официальные инструкции, и при этом занимала в кресле так мало места, что огромный серый свитер делал её похожей на подростка, забравшегося в одежду взрослого человека. Только лицо разрушало эту иллюзию: голубые глаза смотрели внимательно и прямо, а длинные чёрные волосы, упавшие на плечо, делали её красоту слишком явной, даже когда она пыталась спрятать её в складках ткани.

— Последовательность, — повторил Никита и потёр переносицу, оставив на коже красный след. — После вечерней калибровки сектора «Эхо» я получил разрешение на короткий прогон эмпатического фильтра. Штатный тест, ничего героического. Нужно было вывести ГИР из пассивного режима, подать три набора стимулов и посмотреть, как он отделяет тревогу от когнитивной нагрузки. Смешно звучит, да? Мы двадцать лет учили машины отличать улыбку от усталости, а теперь удивляемся, что одна из них решила отличить страх от лжи.

— Оставьте философию Алисе Андреевне, — бросил Роман Львович, но сделал это уже без прежней уверенности. — Продолжайте по существу. Какая версия ядра была активна, какой пакет нейроданных вы подключали и кто подписал допуск к ночному прогону? Эти подробности имеют некоторое значение, если мы всё-таки собираемся не писать роман, а искать причину.

— Версия ядра ноль-семь-десять, психоэмоциональный модуль после вчерашней сборки, допуск подписал я, а вы его согласовали, Роман Львович, так что не надо делать такое лицо, будто я ночью пробрался сюда с отмычкой и желанием погубить цивилизацию. ГИР находился в локальном контуре, внешние каналы были закрыты, активных пользователей не было. Я провёл первый пакет, второй пакет, затем пошёл третий, где должны были быть конфликтные стимулы: страх наказания, страх ошибки, ожидание оценки. Он отвечал нормально, даже скучно. А потом я подумал, что если резонатор опять даст дрейф, вы с меня кожу снимете.

В комнате стало плотнее от общего внимания. Никита заметил это и сразу пожалел о сказанном, но слово уже упало на стол, и поднять его обратно было нельзя. Игорь Сергеевич убрал сигару от губ и смотрел на инженера без выражения. Роман Львович перестал трогать манжету. Алиса слегка наклонила голову, не торопя, но и не позволяя уйти в сторону.