Мачеха.

Глава первая.

1941 год. Сентябрь.

— Батя! Батя, не уходи!

Белобрысый мальчишка с выгоревшими на солнце волосами бежал по пыльной дороге, раскинув руки. Босые ноги под короткими, многократно штопанными штанишками мелькали быстро-быстро, поднимая облачка пыли рыжеватого цвета. Мужчина с холщовой котомкой на спине, что успел отойти уже на значительное расстояние, резко обернулся, дождался пока семилетний сынишка добежит, подхватил его, прижал к грузи.

Лизе тоже так хотелось — добежать, уткнуться носом в теплую от солнца рубаху отца и завыть белугой, как до этого выла мачеха на его плече. Но Лиза не могла. Не принято было у них с папой выражать эмоции и обниматься. Это Стёпке легко, вон как прильнул к бате! А Лиза стоит, переминаясь, в ситцевом платье, из-под которого выглядывают голенастые ноги, и только смотрит тоскливо, понимая, что теперь она осталась совсем одна.

Батя, какой бы сухой и сдержанный на выражение чувств не был, был ей родной. Но он уходит на фронт, а Лиза остаётся с не любившей её мачехой и Стёпкой. Стёпка, вроде, братишка, но только по отцу. Лиза его любила, в младенчестве нянчить помогала, но всё время чувствовала ревнивый взгляд мачехи. Мачеха постоянно приглядывала боязливо, будто опасалась, что падчерица дитю навредить может. Лизе это было неприятно, поэтому со Стёпкой особой близости у девочки не было.

Лиза мачеху «мамой» называла, батя заставил. Но каждый раз в девочке всё противилось этому. Какая она ей мама, эта чужая, сердитая женщина?
Лиза была мала, когда родной мамой не стало, и смутно ее помнит. Помнит лишь улыбку, постоянную улыбку на губах. Мама была добрая, она улыбалась. И голос ее звенел, как колокольчик. А мачеха улыбаться не умеет, даже когда на Стёпку смотрит. Голос у нее хриплый, в тон вечно обветренному лицу. На эмоции мачеха скупа. Лиза даже удивилась, когда она обняла папку и завыла на его плече.

— Ну всё, всё, будет! — неловко погладил жену по плечу Иван.

Также неловко чмокнул дочку в щеку и только Степку обнял от души, не испытывая неловкости. После Иван долгим взглядом на жену посмотрел.

— Ты мне детей сбереги, Антонина. Слышишь, детей сбереги!

Лицо Тони приняло обычное выражение, будто недовольное. Слёзы высохли, и она кивнула.

— Сберегу, Ваня. Ты воюй, и о нас не печалься. Глядишь, быстро закончится эта проклятая война. Может, к зиме уже вернешься.

— Может, и вернусь, — кивнул Иван и пошел по пыльной, объезженной колхозными телегами дороге.

Стёпка рванул за ним, с криком — «батя». Стёпка маленький, он единственный из всей семьи смог снять напряжение и недосказанность своим непосредственным поступком. Иван сына обнял и отправил назад, к застывшим на краю деревни жене и дочери.
Он отдалялся, а Лиза чувствовала, как в груди ее растет дикое отчаяние. С каждым шагом уходившего на фронт отца девочку распирала тоска. Не верила она, что увидит батю уже к зиме и чувствовала, что больше в ее жизни не будет ничего хорошего. Мачеха и раньше, при папке, ее иначе, как дурехой не называла. А что будет теперь?

Потирая шмыгавший нос, вернулся Стёпка. Вцепился в подол длинной материной юбки серого цвета. Антонина глянула последний раз на далёкую фигуру мужа, подтолкнула сына в плечо и сказала Лизе:

— Ну чего, дурёха застыла? Пошли в избу, платье сними, пока не замарала.

Новое платье в синий цветочек, которое сшила девочке портниха из поселка, одевалось только по праздникам. Лиза не могла понять, почему мачеха заставила надеть его сегодня. Какой же это праздник, когда батя на войну уходит?

А Тоне хотелось, чтобы муж запомнил их такими — нарядными, красивыми, ждущими...
Она и сама светлую блузу надела, вот только для Стёпки красивой одежды не нашлось.

Антонина глянула неласково на падчерицу и пошла к деревне, подталкивая Стёпку в плечо. Видела она, что у Лизы глаза на мокром месте, да только подбодрить как-то, доброе слово сказать не могла. Сколько Тоня себя не принуждала, мамы для этой девочки из неё не получилось. Полюбить её, приласкать мешала страшная ревность.

Тоня смотрела на лицо падчерицы, а видела бывшую жену Ивана — Настёну. Вот уж кто действительно был красив, не то что она Антонина! Лиза была поразительно похожа на свою родную маму. Такие же огромные серые глаза, полные губы и черные, как смоль, брови вразлет. Зато волосы были цвета спелой пшеницы. Густые, тяжелые, они обрамляли лицо девочки, и этот контраст черных бровей и светлых волос, делал Лизу, а когда-то и Настёну, необычайными красавицами. Часто Иван задерживал на дочке задумчивый взгляд, а сердце Тони в этот момент сжималось. Видела она по взгляду мужа, что не дочку он видит, а бывшую жену. Вспоминает, тоскует по Настёне и до сих пор любит.

Настёна заболела зимой. Вроде бы просто застудилась, и Иван поначалу не испугался. К фельдшеру в соседний посёлок поехал только когда жена перестала вставать с кровати. Хворь была непонятная, и фельдшер даже не сказал её название. Сказал только, что молодую женщину нужно срочно везти в город и очень сильно надеяться, что еще не поздно. Но было поздно...
Настёну не спасли.

Иван овдовел слишком резко и не мог поверить, не мог принять. Грешным делом выпивать стал. Потом вроде опомнился, понял, что ему дочку поднимать. А в деревне одинокому мужику никак. В избе баба нужна. Хозяйка и мать для девочки.

Тоня всегда знала, что ее Ваня выбрал не из-за большой любви. Она кулацкая дочь. Родители Антонины были в свое время раскулачены, и в деревне к ним относились с предубеждением. Они уже не молоды, а Тоня — последыш. Старшие дети из деревни уехали, а Тоня чувствовала, что ей так и придется с родителями жить. Может, ее для этого и родили, чтобы помощь в старости была.

Тоне было двадцать два и выйти замуж она уже не надеялась, когда Иван пришел к ней свататься. Отец Антониды — Матвей Григорьевич, жениху не обрадовался и дочку отдавать не хотел. Тогда Тоня отцу заявила:

— Не отдашь за Ивана, вздёрнусь в амбаре. Побожиться на твоих иконах могу, вздёрнусь!