Мачеха. Ненавижу, но хочу ее

Глава 1. Её квартира. Мои правила.

Она думала, что я сплю.

Я лежал на диване в гостиной, прикрыв глаза, и слушал, как её босые ступни шлёпают по паркету. Тихо. Крадучись. Как будто она здесь хозяйка, а не воровка.

Татьяна. Моя мачеха. Четыре года, как переехала к отцу. Три года, как он умер. Два года, как она ходила в трауре — теперь вместо чёрного носила глубокое декольте.

Сегодня вернулась в три ночи. Пьяная. Я слышал, как она проклинала лифт, как стучала каблуками по лестнице — специально, чтобы разбудить меня. Или чтобы проверить, смотрю ли.

Смотрю.

Она прошла мимо дивана, и я уловил запах — вишнёвый табак, дешёвое шампанское и пот. Не тот женственный, приторный флёр, каким она душилась при отце. А настоящий. Тяжёлый. Телесный.

— Не притворяйся, — бросила она, не оборачиваясь. — Твои ресницы дрожат.

Я открыл глаза. Она стояла ко мне вполоборота: шёлковый халат, который она называла «домашним», на самом деле был прозрачным. При нижнем свете я видел всё. Крутой изгиб бедра, тёмный треугольник внизу живота, тяжесть груди, уже не скованной лифчиком.

— А ты не стесняешься, — сказал я, не меняя позы. — Отец бы оценил.

Она усмехнулась. Это не боль, не злость — она научилась получать удовольствие от моих подколов. Как будто я её завожу.

— Твоего отца нет уже два года, Даня. А ты всё его членом прикрываешься.

— Это ты прикрывалась.

Она медленно повернулась. Халат распахнулся, но она не запахнула. Только скрестила руки под грудью, отчего та поднялась ещё выше.

— Я прикрывала его счета, его бизнес, его репутацию. А он прикрывал меня от кредиторов. Мы были взаимовыгодным контрактом, мальчик. А ты — его бракованной партией. Вечно ноющий, без денег, без работы. Живёшь за мой счёт.

Больно? Да уже нет. Я привык, что называют «сынком из первого брака», «лишним в завещании», «приживалом».

— К чему этот спектакль, Тань? — я сел, спустил одеяло. На мне были только боксеры. Она скользнула взглядом по моему животу, по рукам. Я знал, что тело у меня хорошее. Спортзал, плавание, злость. — Хочешь опять сказать, что я ничтожество? Или что трахать мачеху — низко даже для меня?

Она шагнула ближе. Теперь разделял один шаг. Я чувствовал жар её кожи через воздух.

— Я хочу, чтобы ты убрался из моей квартиры к концу недели.

— Квартира отписана мне.

— А я — вдова. Я оспорю завещание. У меня есть доказательства, как ты кололся в ванной два года назад. Хочешь пресс-конференцию?

Я не кололся никогда. Но она умела врать как дышать.

— Тогда выселяй сама, — я встал. Мы оказались почти вровень — я на пару сантиметров выше. — Только помни: ты первая пришла в мою комнату после похорон. Сказала, что «живым нужно живое». И раздвинула ноги.

Её лицо не дрогнуло. Только зрачки расширились.

— И ты раздвинул, Даня. Засунул свой член в мачеху на поминальном ужине. Не ты ли кончил со словами «ты такая же шлюха, как моя мать»?

Да. Кончил.

— Убирайся, — повторила она, но голос сел. — У тебя три дня.

— А если не уберусь?

Она подошла вплотную. Ткнула пальцем в грудь — ногтём, коротко, больно.

— Тогда я сделаю так, что ты сам захочешь уйти.

— И как же?

Она медленно провела ладонью вниз по моей груди, животу, до резинки боксеров. Остановилась. Посмотрела в глаза.

— Я расскажу твоей новой девушке, Лизе, как ты просил меня называть тебя «папой» в постели.

Я замер. Лиза — единственное, что у меня есть «нормальное». Студентка, не знает про ночные приходы Татьяны, про то, что мы трахались прямо на кухне, где завтракал отец.

— Ты не посмеешь.

— Посмею и не называй меня Таня. Я для тебя — «мачеха». Как в скучных романах. Только в наших главах никто не будет молиться.

Она развернулась и ушла в спальню. Не закрыла дверь.

Включила душ.

Я стоял в гостиной, смотрел на полоску света из приоткрытой двери. Слышал, как вода стекает по её телу. Как она вздыхает — намеренно громко.

Значит, война.

Она думает, что я уйду. Что сломаюсь.

Но она забыла: мне нечего терять, кроме гордости. А у неё есть репутация, бизнес отца и страх, что кто-то узнает, как вдова трахает пасынка на могиле мужа.

Я прошёл на кухню. Налил виски. Выпил залпом. Поставил стакан так, чтобы она утром увидела отпечаток его дна на столе — маленькое напоминание «я был здесь».

Потом медленно, без звука, крадучись, как она сама, подошёл к её спальне.

Дверь была открыта ровно настолько, чтобы я видел силуэт за матовым стеклом душевой кабины.

Она мылась и напевала — какую-то мерзкую попсу.

Я прислонился лбом к косяку, выдохнул сквозь зубы.

— Лиза, — сказал одними губами. — Прости.

И толкнул дверь.