Мадам Шоколадница

Глава 6

Когда я вернулась в келью, Элиза терпеливо ждала меня, сидя в уголке на ворохе соломы.

— Я принесла тебе хлеба, Элиза, — улыбнулась я девочке и протянула ей оба хлебца. — Кушай, детка.

Моя новая дочка деловито уселась на каменное ложе и с жадностью вонзила зубки в хлеб. Через пару минут она вдруг спросила:

— А ты, мамочка?

— Я пока не голодна, — ответила я уклончиво, присев с ней рядом и снова осматривая себя.

Мне, наверное, вообще лучше рот зашить и не есть пару месяцев. Может, тогда я скину эти безумные килограммы с боков и бёдер. Смотреть на свои пухлые ручки было тошно. Чувствуя, что опять буду переживать сейчас из-за своего веса, я решила отвлечься.

Начала осматриваться вокруг. Неожиданно заметила небольшую суму на ложе, взяла ее. Открыла и начала перебирать её содержимое. Расческа, духи и даже зеркальце там было. Похоже, эта Мари, то есть я, была ещё та кокетка.

Нетерпеливо поднеся зеркало к лицу, я тут же впилась глазами в свое отражение. Начала критично рассматривать себя.

Круглое миловидное лицо, глаза чайного цвета, каштановые волосы. Брови и нос правильной формы, белая нежная кожа и пухлые губы. Очень даже неплохо.

— Уфф, ну хоть симпатичная я и молодая вроде, — пробубнила себе под нос и обратилась к девочке, которая уже доедала первую булку: — Элиза, а сколько мне лет, ты знаешь?

— Нет, мамочка… ой, Мари... ты мне не говорила.

— Ладно, не столь важно, — ответила я, улыбнувшись ей. — И называй меня мамой, как и раньше. Тут и так все знают, что ты моя дочь.

— Хорошо, мамочка.

Я начала дальше рыться в суме и нашла какой-то странный мешочек. Он был небольшой и сшит вручную. В нём лежала какая-то трава. Я понюхала её. Кислый, вонючий запах. Но более всего меня поразило, что на мешочке были вышиты череп и кости.

Нехорошие, мрачные мысли овладели мной. Неожиданно Элиза вскрикнула и, выхватив у меня из рук мешочек, откинула его прочь.

— Мамочка, больше не ешь эту гадкую траву! После неё ты упала на пол! И так долго не приходила в себя. А я так испугалась, даже плакала.

Осознание, что я только что держала в руках яд, отчётливо вошло в моё сознание.

Неужели бедная Мари отравилась?

— А что я говорила, дочка, перед тем как съесть эту траву? — спросила я малышку.

Надо было постараться выяснить: что произошло.

Я решила все же называть Элизу дочкой, чтобы не пугать её. Ведь девочке не следовало знать, что в теле её матери находилась я — Полина Румянцева. Выпускница элитного Московского вуза двадцати трех лет отроду и будущий менеджер по продажам.

Хотя в своём мире я хотела завести детей ближе к тридцати годам, но сейчас, раз уж попала сюда, придется присматривать за Элизой. Похоже, кроме меня у девочки никого больше не было из родни. Да и, судя по отражению в зеркале, Мари была чуть постарше меня.

— Ты говорила, мамочка, что теперь мы одни в этом мире. Что нас никто не любит, мы никому не нужны. И ты больше никого не хочешь видеть. И ещё ты долго плакала. Ты это помнишь, мамочка?

— Помню, Элиза, — ответила я напряжённо и нахмурилась.

Все эти слова прежней Мари походили на фразы очень несчастной, страдающей женщины.

Неужели и правда Мари отравила себя от безысходности?

Вполне реально.

Если все травили её, обзывали грешницей, и идти ей было некуда, а жить не на что. Да еще единственное место, где могли приютить, было местом ненависти к бедной Мари. И вертепом разврата. Аббат домогался прихожанок, а сестры обители ходили на какие-то ночные мессы к братьям соседнего аббатства. И ведь явно не для общей молитвы.

Брр… Даже думать обо всей этой грязи не хотела.

Но я по жизни была оптимисткой и знала: безвыходных ситуаций не бывает.

И совсем не считала Мари, то есть себя, грешницей. И что такого, если родила дочку без мужа? Может, мой хахаль был мудаком или разбойником? Зачем такой отец Элизе? Ну и что же, что у меня был любовник. Может, он был хорошим человеком и содержал нас с дочкой все эти пять лет? Пусть так. Но я точно не грешница. Я выживала, как могла.

Грех — это бросить на произвол судьбы своего ребенка или убить кого. А так… это всего лишь тупые средневековые нравы и устои. И я не Мари. И не собираюсь из-за этого убиваться.

И вообще, как Мари посмела такое совершить? Неужели не понимала, что после её смерти маленькая дочка никому не будет нужна в этом мире? Что за эгоизм?

— Знаешь, Элиза? — сказала я подбадривающе. — Я тебя люблю, а ты любишь меня, так?

— Да, мамочка, я тебя люблю, — закивал ребенок.

— Ну вот. Мы есть друг у друга. Значит, мы уже не одни. А всё остальное… Я решу, не переживай! — я проворно встала. — Ты немного подкрепилась? Давай я уберу второй хлебец, и мы пойдем. Потом его съешь. Попозже.

— Куда мы пойдем, мамочка? — спросила девочка, пока я засовывала хлеб в свою суму.

— Подальше от этого мрачного места, Элиза. Теперь мы вместе.