Мадам Шоколадница

Глава 25

На следующее утро я проснулась с головной болью. Даже не стала спускаться к завтраку и провалялась в постели. Лиза забегала навестить меня, но я отослала ее играть в сад. Не хватало ещё, чтобы малышка грустила со мной.

В одиннадцать я всё же заставила себя одеться и выйти из спальни. С минуты на минуту должен был приехать поверенный Абрикосовых. Сегодня был день оглашения завещания.

Настроения у меня совсем не было. Я знала, что сегодня меня вышвырнут из этого дома, после того как будет ясно, что отец ничего мне не оставил. Но всё же в моей душе теплилась маленькая надежда, и именно она заставила меня спуститься вниз.

В парадной наткнулась на Аникия, который доложил:

— Барышня, все уже собрались в кабинете. Ждут только вас. Вот, за вами послали.

Я поблагодарила старого дворецкого и прошла к нужной комнате. Вошла.

Действительно, в кабинете находился поверенный и все возможные наследники: мачеха, Елена и две тётушки по отцовской линии. Тётушки были вдовами и детей не имели. На лицах сестры и тётушек было написано воодушевление, а лицо мачехи выражало крайнее удовлетворение. Конечно, она уже предвкушала, как завладеет всем здесь.

Так же здесь находился Муранов, стоявший сбоку у камина. Его лицо было бледно и сосредоточенно.

— Зря ты пришла, Мария, — произнесла мачеха, едва я вошла в кабинет. — Или ты так глупа, что всё ещё на что-то надеешься?

— Матушка, вы могли хоть сегодня не начинать всё это? — тут же осадил ее Анатолий.

Варвара Алексеевна недовольно взглянула на сына и уже собралась отчитать его как мальчишку, но тут раздался дребезжащий голос поверенного:

— Присядьте, мадемуазель. Наконец-то все здесь. Как раз все по моему списку.

Поджав губы, я села на диванчик рядом с тётушками и сжала кисти рук. Голова невыносимо болела. И я знала, отчего. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз и плакала. О своей горькой судьбе. О том, что даже не могу согласиться на предложение Анатолия, потому что боялась показать ему, что всё ещё люблю его.

Я желала одного, чтобы все поскорее закончилось, и я могла вернуться наверх, лечь в постель и хоть немного поспать перед отъездом из дома батюшки.

— Итак приступим, — важно заявил поверенный. Он раскрыл свою черную папку и начал чеканить слова: — Я, Иван Абрикосов в своем уме и твёрдой памяти завещаю. Мою бакалейную лавку, сто тысяч рублей золотом и дом о десяти комнатах на Офицерской улице моим сестрам Дарье и Анисье Абрикосовым. Фабрику на Песочной улице дарую во владение Анатолию Петровичу Муранову за верную и долгую службу на моих предприятиях.

Опешив от слов поверенного, я замерла, вперив дикий взор в Анатолия. Это была моя фабрика! Та самая, которая находилась на Песочной улице и не работающая. Именно её и собирался мне завещать отец. Но оказалась, что он дарил её Муранову!

На моих глазах выступили слезы, и я ощутила, как у меня спёрло в горле от несправедливости и негодования.

Всё! Это был конец. Мачеха оказалась права, батюшка ничего мне не оставил. Даже эту неработающую фабрику завещал Муранову. Но изначально его вообще не должно было быть в завещании, так мне говорил и Анатолий, и мачеха.

Я видела, что Анатолий поражен не меньше меня. Он даже выпрямился, натянулся как тетива, явно не ожидая такого поворота.

Едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться прямо здесь, я вполуха слушала дальнейшие слова поверенного. В моей голове гудело.

— Моей младшей дочери Елене я завещаю обувную лавку на Прядильной улице, — продолжал поверенный важно. — И сто тысяч приданым, если она выйдет замуж до двадцати трех лет. Ежели нет, то эти деньги переходят в благотворительный сиротский фонд. Все остальное имущество: фабрики, предприятия, два особняка в Петербурге, один в Твери, загородное имение под Москвой, две лавки на улице…

Дальше я уже слушала, как в тумане, понимая, что всё перечисленное уходит мачехе. Сидела ни жива, ни мертва, а поверенный вдруг громко сказал:

— Я завещаю моей старшей дочери Марии Абрикосовой.