Маэстро. Счастье вопреки

Глава 12 Возвращение Музы

Максим

В дверях палаты замираю как вкопанный при виде лежащей в постели Оли.

Нет больше ледяной королевы, элегантной леди, знающей себе цену, какой я ее увидел в доме Ждановых.

На больничной кровати лежит хрупкая, измученная женщина, похожая на тень самой себя. Рука в гипсе, голова перевязана бинтами, лицо в ссадинах, а под глазом сильная гематома.

По сердцу как ножом резануло. Очень больно было видеть Олю в таком состоянии.

А еще ее взгляд. Настороженный, боязливый, похожий на взгляд загнанного в угол зверька. Это меня добивало.

Почему она так смотрит? Бояться меня не стоит, Оле это известно лучше, чем кому бы то ни было еще.

Даже тринадцать лет назад, при разрыве, я ничего плохого ей не сделал. Не тряс, не бил, не орал, не унижал.

Просто ушел, как она и просила.

Так с чего теперь такая реакция? Даже эта чертова песня не повод так на меня реагировать.

Каждый шаг дается с трудом, словно к ботинкам килограммовые гири привязали. Да и слова никак не хотят слетать с языка.

С трудом пересиливаю себя, чтобы заговорить, расспрашиваю о здоровье. Оля отвечает коротко и сухо, еще и шутит про «жить недолго», отчего у меня сердце чуть не обрывается.

Пытаюсь хоть как-то наладить диалог, но ничего не клеится. Извинения мои Оля тоже прерывает и просит уйти.

Я соглашаюсь, вижу, что ей тяжело. Решаю, что Ольге и правда надо отдохнуть, а поговорить мы сможем и позже. Когда она полностью восстановится.

Все равно в ближайшие месяцы уезжать из Каменки не планирую. Так что время у нас еще будет.

Попрощавшись, выхожу в коридор и сталкиваюсь с Сашей. Лена тоже в больнице, отошла поговорить с врачом.

— Спасибо, что приехал. — говорит Жданов. — Оле сейчас нужна поддержка.

— Да о чем ты, не мог я не приехать и не поддержать. — я вздыхаю. На душе тяжело и муторно. — Мне ее искренне жаль. Жаль, что и с мужем у нее не сложилась жизнь, и родители такие, что и врагов не надо. Теперь еще авария эта чертова.

Я ничуть не кривил душой. Такой судьбы я Оле даже в пылу самой острой обиды бы не пожелал.

И с удовольствием бы врезал и ее экс-муженьку, и уродскому папеньке.

Дверь в коридор открывается внезапно, и из палаты вываливается Оля. Еле на ногах стоит, придерживает сломанную руку здоровой, но все же делает пару шагов вперед и тычет в меня пальцем.

Смотрит то ли с ненавистью, то ли с безумием:

— Не смей, слышишь? Не надо меня жалеть, Тихомиров. Не надо! Лучше ударь, если тебе легче станет. Ударь, если так сильно меня ненавидишь. Но жалеть — не надо!

Мы с Сашкой переглядываемся и понимаем, что дело плохо. Кажется, у Оли на фоне аварии произошел нервный срыв.

Пытаюсь ее хоть как-то успокоить, обнять и увести в палату, но она лишь вскрикивает и отшатывается от меня, как от прокаженного.

А потом происходит самое страшное: Оля сначала сереет, потом бледнеет и хватается за грудь.

Я дергаюсь к ней за долю секунды до того, как она теряет сознание, и только поэтому успеваю поймать и не дать упасть на пол.

Подхватываю на руки и несу в палату. Укладываю на кровать и пытаюсь растормошить ее.

— Оля, Оленька, Олененок мой, открой глаза, пожалуйста. — сам не понимаю, что несу, бормочу всякий бессвязный бред.

Потому что мне, мать вашу, страшно. Страшно видеть ее такой и представлять, что она может больше никогда не очнуться.

Похлопываю по щекам, даже водичкой брызгаю, но реакции не получаю. И от этого становится еще страшнее.

Лишь нащупав пульс под тонкой кожей запястья, немного выдыхаю и посылаю Жданова за врачом.

А сам…Снова зову ее, пытаюсь добудиться. Глажу по волосам, виднеющимся из-под повязки, целую белую, безвольную руку.

Даже врачу, прибежавшему вместе с медсестрой, не сразу удается оттащить меня от Ольги.

Еле сумел выпустить ее из своих рук. Мышцы будто заживо окоченели.

— Каталку, живо! — резко бросает врач после беглого осмотра. — Готовьте МРТ.

— Что с ней, доктор? — тут же подрываюсь я.

— Сложно сказать, ЧМТ чреваты внезапными осложнениями. Нужно проверить, нет ли кровоизлияния в мозг, да и другие обследования не помешает провести.

Уже через пару минут каталку с Олей увозят, а я обессиленно опускаюсь на стул. Грудь стискивает от ужаса, и я готов уже хвататься за голову от отчаяния и бессилия.

Потому что не знаю, каким богам молиться, чтобы Оля выкарабкалась.

*****

— Максим! — вернувшаяся Лена смотрела на меня с осуждением. — Я же просила тебя быть осторожнее. Что ты такого наговорил Оле, что ей стало плохо?

— Да ничего, Лен. Мы едва парой слов перекинулись, и она попросила меня уйти.

— Милая, всё так и было, подтверждаю. Мы стояли в коридоре, разговаривали. Ну, сказал Макс, что ему Ольгу жаль. А она как-то нервно на это отреагировала. Побледнела, сознание потеряла. Никто ее не доводил.