Мафия не умирает! Перекресток

Путь Первый. Рил и Селена. Сломанные крылья

Кончик вилки был слишком толстым для того, чтобы полностью вычистить грязь из-под ногтей. Вот кухонный нож подошел бы для этого гораздо больше. Жаль только, что его почти нереально достать, – старшие и повара никогда не давали детям ножи во время приема пищи.

Рил положил вилку рядом с собой на пожухлую траву и повертел руками, придирчиво рассматривая ногти. Да, ему определенно нужен нож!

Мальчик, до этого сидевший на корточках, встал и подошел к речке, почти касаясь воды носками старых потрепанных кед. По воде от легкого ветерка бежала легкая рябь, но Рил все равно рассмотрел лохматого мальчишку с неестественно белыми волосами и белесой кожей. Светло-голубые глаза отражения угрюмо пялились на него, в них сквозило явное нежелание видеть перед собой того, другого.

Рил торопливо присел и окунул руки в холодную воду, избавляясь от такого родного и в то же время нелюбимого отражения. Надо тщательно вымыть руки, иначе церберы заметят и снова накажут его за то, что он гуляет за территорией детского дома.

Мальчик выпрямился, но вытирать руки о поношенную куртку не стал, – останутся заметные пятна, высохнуть не успеет. Он просто отряхнул их и немного расставил в стороны, давая стечь воде. Кожу тут же пробрало новой порцией холода. Скоро она начнет противно шелушиться и зудеть, но что поделать.

Он вздохнул и уставился на воду.

Церберами дети называли воспитателей и большинство работников детдома, а директрису – Песьей Головой. Иногда просто Головой. Откуда это пошло, Рил не знал, хоть и жил тут, сколько себя помнил. Детям запрещалось покидать территорию детского дома, но попытки побега совершались постоянно. Отчасти дело было в халатности тех же церберов: охранники тут просто просиживали штаны, стараясь ни во что не вмешиваться. Впрочем, большинство сбежавших часто возвращались сами. Детский дом со специальной школой на его территории находился довольно далеко от города, и беглецы быстро понимали, что лучше тут, в тепле, где еда и кровать, чем там... В нигде.

Рил никогда не пытался сбегать. У него не было ничего такого за огороженными стенами детского дома, из-за чего стоило покидать его. Да, местечко так себе, но жить можно. А учитывая, что он из себя представляет внешне, мальчик прекрасно понимал, что ему в том мире никто не обрадуется. У него есть вот этот речной берег у моста, ведущего к пустующей трассе, откуда можно добраться до ближайшего города, хватит и этого. Сюда никто не ходит, поэтому какое никакое личное пространство.

Кое-кто из церберов замечал, как Рил уходил, но многие работали здесь давно и знали, что он всегда возвращается. В глазах некоторых из них он видел нечто, похожее на брезгливое желание, чтобы альбинос однажды пропал. Рил искренне не понимал, почему так. Вернее, нет, понимал, конечно. Из-за внешности. Но в остальном... Были дети и похуже, на его взгляд. Тот же Джоуи, который попал в детский дом уже довольно взрослым. Его родителей алкоголиков лишили прав на ребенка. Подросток, который был выше Рил на две головы, не меньше, сначала вел себя тихо, и альбиносу его было почти жалко. Иногда мальчик даже втихую таскал Джоуи еду из столовой, что строжайше запрещалось. Но этот здоровенный детина быстро оправился от своего эмоционального потрясения, и Рил стал первым, на ком он отыгрался. Где-то внутри мальчик понимал, почему. Джоуи был из тех, кто ненавидит, когда его жалеют слабаки, это будто принижало его в глазах других. А он всегда должен быть вожаком.

Рил считал себя слабаком. Иногда ему казалось, что он просто не должен был родиться. Низкорослый, худощавый, еще и альбинос.

Альбинос.

Когда Рил узнал, кто он, все стало на свои места. Слово ему не нравилось. Оно звучало, как... Ошибка природы, нечто странное, что не должно было появиться, но вот появилось и живет.

Дети называли его просто: Белый. Джоуи попытался придумать ему прозвище пообиднее, но Белый приклеилось крепко. Рил оно тоже не нравилось. В белый цвет были выкрашены стены в больничном крыле. Везде в зеленый, голубой, розовый, и только там в белый. Этот цвет казался ему безликим и одиноким, по сравнению с другими. Да и ассоциации с больничным крылом никогда не были приятными. Обычно это уколы и довольно унизительные осмотры. Единственным приятным воспоминанием об этом месте была медсестра Хелен. Молодая женщина с кудрявыми светлыми волосами. Она, в отличии от других работников, часто улыбалась детям, и ее лицо украшали очень милые ямочки. Да, улыбалась она и альбиносу.

Рил поморщился. Нет, все же Белый звучит лучше альбиноса.

Мальчик отошел от воды, поднял оставленную на траве вилку и двинулся к опоре моста. Здесь у него был маленький тайник, прямо в основании моста, – небольшое отверстие, куда помещалась старая коробочка со всякими штуками, которые казались ему интересными. Детям запрещалось хранить у себя подобное, даже игрушки отбирались у совсем маленьких.

Рил себя маленьким не считал, поэтому хранил все тут. Вилка привлекла его тем, что отличалась от тех, которые он видел каждый день. Эта была с узором на ручке и длинными кончиками. И все равно, что он пустил ее в ход против грязи под ногтями, она так или иначе... особенная...

Мальчик торопливо прошмыгнул мимо поста охраны, стараясь успеть к обеду. Он снова чуть не разодрал куртку о металлический прут ограды. Там, где можно было пролезть и оказаться за высокой стеной, считай, на свободе. В моменты, когда Рил выходил к тропе, ведущей к реке, он искренне радовался, что имел такую тщедушную комплекцию, потому что без проблем мог протиснуться между прутьев.