Магараджа

Глава 2. ПЛЮС И МИНУС

Беспаловку застраивали наспех, будто боялись не успеть до полной победы коммунизма загнать в панельный бетон весь рабочий класс. Победа постоянно откладывалась да так и не состоялась, а вот дома остались торчать длинными белёсыми клыками, тут и там проклюнутыми из десён глинозёма, обдуваемого такими сильными ветрами, что за него не зацепились корнями ни деревья, ни даже пырей.

В детском саду у военкомата, поддав с утра (или не просохнув с ночи), брынькали и ревели под гитару «Гражданскую оборону»: визгливо с надрывом тянули «А моей женой накормили толпу…» и дружно рыдали по счастливому советскому детству «Я купил журнал «Корея», там тоже хорошо», не забывая что «Всё идём по плану». Когда Димыч поднялся на лифте на двенадцатый этаж, внизу уже хрипели «Солдатами не рождаются». В руках у него была школьная тетрадь в клеточку, разлинеенная столбцами и строками. Примерно наполовину тетрадь уже была заполнена записями синей ручкой.

Димыч нажал на кнопку звонка, тот откликнулся соловьиной трелью. За дверью будто только того и ждали – тотчас щёлкнул замок и одновременно с «Кто там?» дверь распахнулась. На пороге стояла напрочь седая бабушка, типичный божий одуванчик из тех, кто с одинаковой по любому случаю улыбкой с вами здоровается, обсуждает вас за глаза, называя наркоманом или проституткой, проклинает, строчит доносы и наводит домушников, стоит только уехать в отпуск. Универсальная такая бабка, на все случаи жизни. Бабка, от которой хочется держаться подальше, но которая обязательно подстерегает вас в каждом подъезде, припав к дверному глазку и сутками напролёт изучая искаженную линзами картинку лестничной площадки.

– Кто? Там? – отчётливо раздельно произнесла бабка, с прищуром глядя на Димыча, которому почему-то послышалось: «Клички? Пароли? Явки?».

– Это вы там, а я здесь, – почти дословно процитировал Димыч почтальона Печкина. И тут же пожалел об этом: на лице бабки что-то неуловимо изменилось, оно всё так же лучилось улыбкой, с которой можно одинаково радушно встречать дорогого гостя и провожать в последний путь заклятого врага, но Димыч понял, что про мультики лучше не вспоминать. – Извините, а Таня дома?

Бабка молча улыбалась.

– Я, наверное, дверью ошибся. Извините. – И тут Димыч совершил вторую непоправимую ошибку: он при бабке открыл тетрадь, прислонил её к стене и в графе напротив записи «кв. 48» поставил большой жирный «+». Навёл ещё так несколько раз этот плюс, будто обычной закорючки ему мало было.

– Думаешь, бабушка старенькая совсем, села уже на крест бабушка?

От начальства Димыч как-то слышал, что у сидельцев «сесть на крест» означает заболеть, обессилеть от болячек, в общем, быть за шаг до мира иного. Но откуда у бабки такие познания в уголовном жаргоне?.. Впрочем, Димыч не удивился бы, обнаружив на груди у неё наколотые профили Ленина и Сталина. От представленной картины поплохело. Мотнул головой, прогоняя наваждение.

– Чего гривой машешь? – Бабка резво шагнула вперёд, в сухонькой лапке у неё что-то сверкнуло, Димыч едва успел отшатнуться, инстинктивно выставив перед собой руки, закрывшись так от опасности тетрадкой.

Вот в тетрадку-то и угодило жало заточки, враз продырявив насквозь.

– Бабушка, у вас что, пенсия большая? Денег на мясо хватает? Такая энергичная женщина… – Суставы пальцев отозвались болью, когда Димыч сжал запястье старухи, заставив выронить ложку, черпак которой был рукоятью, а держало к свободному концу было сведено напильником до тонкости шила. – Живите долго, бабушка. Крепкого вам здоровья.

Буцнул заточку – та со звоном полетела вниз между этажами – и решив не дожидаться лифта, пешком двинул вниз. Потом этот подъезд проверит. Завтра. А лучше – послезавтра. Безумная какая-то бабка, ну её!.. И всё-таки на первом этаже задержался, сделал обход. Как обычно, пусто и мимо…

У подъезда стоял ментовский «бобик».

В детсаду у военкомата только что допели «Мы видели ночь» Цоя и затянули «А не спеши ты нас хоронить». У «бобика» стоял лейтантантик и протирал изнутри запотевшую фуражку. Его кожаная папка – символ власти – лежала на грязном капоте отечественного джипа.

– Горючку, что ли, опять выписали? – Димыч подошёл к лейтенанту, протянул руку, которую служивый привычно уже пожал. – Привет, Семёнов.

– Привет, Магараджа. Ага, вечером получили, так что опять теперь на колёсах, а то пешком рысачили, ну ты в курсе.

СССР был один из самых крупных в мире экспортёров нефти, но как только нерушимый закончился, вместе с ним, похоже, иссякли и запасы чёрного золота, потому горючки в стране для бюджетников катастрофически не хватало. «Скорая» если выезжала по вызову, то только когда рядом имелся ещё один случай необходимости медицинской помощи, чтобы два раза не кататься и не жечь дефицитный бензин. Доходило до маразма – труповозка из морга собирала тела по району раз в неделю, по пятницам утром. Поэтому, если кто отходил в горние выси или чуточку ниже, к примеру, в пятницу вечером, то его бренным останкам следовало дожидаться полного бака не раньше, чем через семь суток. Обычным делом стало то, что родственники усопшего самостоятельно транспортировали тела в морг, причём при отсутствии личного транспорта и средств для найма несли тело на себе, завернув, кто в простыню, кто в покрывало. Ментам в этом смысле – в смысле горючки – приходилось хуже всех: у них не было даже чёткого пятничного графика, заправиться перепадало нерегулярно и бессисистемно. Так что Димычу, можно сказать, повезло во второй раз за две недели увидеть «бобик» на ходу. Хотя, везение было, конечно, сомнительным – рёбра до сих пор болели.