Магараджа

Глава 4. ТЫ БУДЕШЬ МОЕЙ

– Где она? – раздражённо спросил Валера. Дальше порога не позвали, хотя он явно обозначил своё намерение встретиться с любимой женщиной.  Букетом алых роз обозначил, большой коробкой шоколадных конфет и бутылкой французского коньяка.

Взгляд потенциальной тёщи намертво прилип к коньяку. И во взгляде было столько экзистенциальной тоски, что любой тут же откупорил бутылку и умолял бы на коленях у страдающей от жажды немолодой женщины испить живительной влаги, чтобы 42% спирта сотворили чудо и воскресили в ней веру в человечество вообще и в Валерия в частности. Увы, Валера не был любым. Он был особенным. Вера и тоска шибанутой на всю голову алкоголички, которая однажды накинулась на него с вилкой якобы из-за того, что он избил её дочь, Валеру мало заботили.

– Где?! – повторил Валера. – Она?!

– На гульках, – отозвалась потенциальная тёща, с трудом сохраняя равновесие. Сухонькими верхними конечностями она зафиксировалась в проёме дверного косяка. – Девка молодая, чего ж не погулять? Пока молодая. Не всё ж с такими козлами, как ты, Валерочка, жизнь себе молодую портить. Я б на её месте, пока молодая, ни одного мужика не пропуска…

Ударом ноги в живот Валера вогнал тупую алкашку в квартиру. Та поперхнулась своим бредом, врезалась в зеркало, разбила его, рухнула на пол вместе с осколками, в которых многолико отразился высокий мужчина в чёрной кожаной куртке, широкоплечий, голова коротко стрижена. Походя отражение пнуло падаль ещё раз в живот, её вырвало красно-синим чем-то, жутко вонючим, Валера едва успел убрать ногу, иначе пришлось бы заставить тупую тварь вылизывать ему кроссовок.

Ураганом промчался по убитой напрочь квартире, пропахшей перегаром, дымом дешёвых папирос, блевотиной отравленной печени, гнойными ранами да извержениями больного кишечника. Там, где прошёл, падали табуреты, опрокидывались со звоном пустые бутылки, слетала со стола засиженные мухами и трижды уже обглоданные остатки закуся. Он кривился, глядя на отклеенные тут и там обои, сплошь в уродливых пятнах. Он плевал на плесень на прогнившем паркете в углу. Его тошнило от ржавчины батарей. И доводили до бешенства треснутое стекло окна и мокрые потёки на потолке. Просто физически не мог находиться среди всей этой и прочей убогости, которая была бесконечной, которая настолько въелась в квартиру, что могла исчезнуть только лишь в пламени всемирного пожара или же под волнами потопа! Как его любимая женщина, лучшее, что вообще есть в этом дрянном мире, сумела пробыть здесь хотя бы минуту? Как она вообще может здесь жить?!

Вот как.

Под напором плеча – и напирать-то не пришлось, так, коснулся слегка – с хрустом выдрало крепёжку шпингалета из неокрашенной ДСП-плиты, которую поставили вертикально на петли и нарекли межкомнатной дверью. Валера будто вырвался из ада и оказался если не в раю, то в чистилище. Тут было аккуратно. Да, «аккуратно» – самое верное слово для того, что ему открылось. Нельзя сделать рай из ада. Можно только привести ужас в порядок, чтобы стал менее ужасным хоть на чуть. Оборванные обои завесить позапрошлогодним календарём с ромашками на лугу. Ржавые батареи накрыть накрахмаленными простынями с ручной вышивкой. Протёртое до дыр покрывало на кровати заштопать. Сломанную ножку кровати заменить парой кирпичей, завёрнутых в белую бумагу…

Эта маскировка кирпичей – бумага! – заставила Валеру выскочить из комнаты. Он вдруг отчётливо увидел перед собой родную бабушку Маню, такую маленькую, скукоженную, в неизменном своём платочке. Она вечно пихала в маленького Валерочку еду. Всю, которая была в доме, пыталась скормить. Будто это последнее, будто завтра уже не будет ни слизких макарон, ни обтянутых целлофаном сосисок, ни ирисок «Кис-кис», ни омерзительной морской капусты из консервных банок, хотя та всегда стояла пирамидами в продуктовом рядом с их домом. Там, в рыбном отделе продуктового, как и в колбасном, ничего больше не было, только банки с морской капустой. Морская капуста пирамидами возвышалась даже в отделе «Соки-воды». Валере казалось, что вся-вся еда на Земле может исчезнуть, но морская капуста – никогда!… А ещё его, маленького, а потом уже подросшего, ужасно раздражала привычка бабушки бумажками, газетами разными, «Трудом», «Правдой», его «Юным ленинцем», прикрывать верх сумки, плотно так укутывать, вминая бумажные края внутрь. Чтоб никто не увидел, что там, в сумке, лежит буханка хлеба или мослы, за которым в универсаме пришлось отстоять в очереди два часа.

Уронив букет, наступив на него, Валера метнулся к выходу из квартиры, чувствуя спиной, как бабушка Маня неодобрительно качает головой, глядя вслед и пальчиком показывает «ню-ню, нельзя»…

Плюхнувшись за руль «бумера» дрожащими пальцами сорвал с бутылки пробку, опрокинул из горла в себя, задёргал щетинистым кадыком. Шумно выдохнул, ногтями не получилось, не было ногтей, не баба, так зубами порвал полиэтилен на коробке с конфетами, стал пихать в себя шоколад. Остановился, когда увидел, что конфет в коробке осталось две штуки. Открыл дверцу, вывалился наполовину, содрогаясь в пароксизмах. Продышался, вытер рот, опять выпил.

И пригнулся, заметив, что к подъезду, рядом с которым машину поставил, шкандыбает седая, будто серебрянкой покрашенная, бабка. Такую, если не знаешь, можно принять за самую безобидную старушенцию на Земле, но если знаешь… Валера терпеть не мог эту ведьму. Не боялся, нет, чего ему, здоровому мужику, бояться какую-то наглухо отмороженную бабку?! Просто у него аллергия на неё, как у некоторых, к примеру, на цветущую амброзию. Бессмысленно кидаться с кулаками на амброзию, себе же хуже. Вот так и с этой каргой.