Магараджа

Глава 5. ЛЮБОЛЬ

От первого удара Таню скрутило вдвое, но на ногах устояла. Второй был мягким шлепком по затылку, от которого упала на колени, потому что рука у Валеры тяжёлая. Как дура метнулась к двери, когда позвонили. Думала, Дима вернулся. Ведь только ушёл, совсем мало времени прошло. Уверена была: прощение попросит за прохладу, которой утром, вот только что, чуть ли не насквозь проморозил, чуть не убил – трескаться стала, будто сосулька в духовке. Не Дима. Валера. Нашёл… Как?! Мать выдала?.. Нет, не могла. Таня это точно знала. Мать у неё, конечно, не подарок, но ради дочери любого на немецкие кресты…

Бил не сильно, но и не жалея. Так чтоб стало больно, очень больно, но чтобы без следов и не покалечить, будто мент со стажем бил, будто наследственный вертухай или палач-инквизитор. Она задыхалась. Пыталась подняться вновь и вновь. И вновь оказывалась на потёртом линолеуме, который давно пора менять, ему уже столько лет, что… Боль не давала додумать ни одну мысль. Валера это умел, у него талант – делать людям больно. И особенно – Тане. В очередной раз она, человек совершенно не верующий, уверилась, что этот демон явился за ней из преисподней, чтобы сначала совратить, а потом довести «до ручки», потому что терпеть такое было совершенно невозможно.

Но она же терпела. А значит, ещё не всё потеряно.

Она сможет это пережить. Она будет счастлива.

Потому что увидела перед собой сестру. Так всегда бывало перед тем, как станет лучше. Сестра в этот раз почему-то была в хиджабе и сидела на прохудившемся линолеуме, поджав под себя ноги. У неё были удивительно кривые ноги, но парням почему-то это вообще не мешало бегать за ней табунами… Лица её Таня не видела, но точно знала: Маринка. Хотя та и ничего не говорила… Маринка, да и всё. Точно так же Таня просто знала, что нужно терпеть, и этот ужас пройдёт, она станет сильнее, она сможет, она вырвется. И Дима. Дима нравился Маринке. Старшая сестра считала, что он хороший парень. И Таня, ощущая, когда в рёбра врезается нога Валеры, выбивая из неё жалкие остатки кислорода, опять не давая наполнить лёгкие живительным газом, не могла с ней согласиться. Нет. Бросил. Ушёл. Оставил на растерзание. Какой, на, хороший?!..

Сестра погибла в Кабуле, подорвавшись на нашем советском «лепестке». Была сотрудником торгпредства завода, производящего кастрюли (официально) и пушки (реально). Увидела на улице прикольную штуковину (как она там оказалась, штуковина эта?! ну вот как? если их сбрасывали над недружественными территориями «грачи»…), похожую на бабочку игрушку, маленькую, забавную, потянулась, чтобы поднять… Минус две руки по локти и половина лица (нижняя челюсть, глаза).

Таня бросилась на цинк, когда его опускали в скользкую глину под моросящим дождём.

После похорон Маринки мать организовала поминки на девять дней и на сорок. Держалась. Солидная, как всегда. Женщина-монолит. Бой-баба. Непробиваемая. Хоть раз бы  всплакнула, шептали у неё за спиной соседи. А потом, справив на кладбище памятник из гранитной крошки, мама начала беспробудно пить. Сначала она выпила всё, что было в баре чехословацкой «стенки». Всё начатое, чем угощала подруг и их мужей, когда кто-то заглядывал в гости. Потом – всё не начатое, что пылилось в кладовке годы, подаренное то на 8 марта, то на юбилей, то просто купленное потому, что в магазине вдруг «выкинули». Потом настал черёд двух ящиков «Букета Молдавии», которые мама купила как-то «моим девочкам на свадьбу» – по ящику каждой сестре. Потом вдруг из шкафа исчезла норковая шуба мамы – «Куда делась? Моль съела. Всё равно у нас зимы тёплые». Потом вдруг выяснилось, что мама уже месяц как не работает в городской администрации, хотя каждое утро уходит на работу и каждый вечер возвращается, едва стоя на ногах «от усталости». Потом вдруг Таня узнала, что мама продаёт их пятикомнатную квартиру в центре, на проспекте Ленина, потому что зачем им вдвоём такая громадина, и платить за неё дорого, и убираться хлопотно, да и в центре машин много, дышать нечем, то ли дело на окраине, где практически природа уже, где даже соловьи поют, да и к бабушке нашей поближе… За всё время, прожитое на Беспаловке, куда они с мамой переехали, Таня ни разу не слышала соловья. Зато каждую ночь под окнами крохотной квартирки, убитой в хлам ещё до их заселения, орали матерные частушки и брынькали гитарой, а каждое утро в окно она видела, как на прогулку выходят молодые совсем, прыщавые ещё, мамашки с колясками, доставшимися по наследству. И коляски эти катятся в жёлтом дыму, который стелется над самой землёй, потому что ветер дует от гиганта отечественной металлургии…

Она всё-таки смогла подняться и плюнуть Валере в лицо.

Его это почему-то совсем не взбесило. Только лицо помертвело как-то сразу, глаза стали тоскливыми-тоскливыми. Таня закричала от ужаса. Валера молча прошёл мимо неё, включил магнитофон (джими джими ача ача), деловито разделся и…

Потом, когда ушёл, у Тани болело всё: и тело, и душа, как обычно и бывало после встреч с Валерой. Он медленно, но неотвратимо забирал её жизнь с момента знакомства, когда вместе с хозяином швейки, которого за глаза называли Боровом, зашёл в цех и, обведя помещение мутным пьяным взглядом, ткнул пальцем в Таню: «Эту хочу. Иди сюда. Будешь моей женщиной». Лицо Борова мгновенно налилось кровью: «Не, это мой гарем, Валерчик. Я тут хозяин, и потому все бабы тут мои». Ответ Борова почему-то развеселил Валеру: «Раз так, дружище, Боров, я тогда в доле с той рванины, что шьёшь тут. Сам предлагал, помнишь? За язык никто… А раз я в доле, то и твои конкурсом красоты распоряжаться буду». Так Валера стал совладельцем швейки, а Таня – его любимой женщиной.