Магическая практика. Пройти и (не) влюбиться

*** 11 ***

Габи

Мастра Морелли с простоватым обветренным лицом, возможно, и была девицей, но по возрасту годилась мне в матери. Даже Леон не настолько неразборчив в связях. Невинности хозяйки дома ничто не угрожало.

— Здесь будешь жить.

Хозяйка проводила меня в комнатку в конце коридора. Она оказалась тесной и узкой, с одним оконцем, выходящим на поросший бурьяном склон. На подоконнике скрючились мумифицированные мушиные трупики, на тумбочке валялся окаменевший огрызок яблока, под кроватью, потревоженные сквозняком, перекатывались комки пыли.

— Приберешься, да и располагайся себе. Ведро и тряпку в чулане возьми. Ну, кажись, все сказала.

Я хотела после дороги привести себя в порядок, умыться и переодеться, но, видать, не судьба. Пока воды натаскаю, пока отмою полы… Всю эту грязную работу можно переложить на плечи моего денщика, да ведь он, прежде чем пошевелить хоть пальцем, все нервы из меня вынет и на кулак намотает.

Я отыскала ведро и, делать нечего, побрела по каменистой тропинке вниз, к колодцу, мечтая о том, чтобы не сдохнуть на обратном пути.

Во дворе бабки Салы, мимо которого лежал путь, под чахлой яблонькой на скамейке вальяжно развалился Леон. В чистой рубашке с расстегнутым воротом, выставляя на всеобщее обозрение мускулистую шею и весьма привлекательные — так его разэтак! — ключицы.

Выглядел он довольным и сытым котом, пригревшимся на солнышке. Мало того — он держал в руках томик в кожаном переплете с золотым тиснением. Я узнала книгу из собрания сочинений поэта Бермилия, жившего в прошлом веке. Что? Леон припер на практику стихи? Серьезно?

Я распрямила плечи и прошла вдоль изгороди, громыхая жестяной ручкой. Проснется совесть в этом недоразумении мужеского полу? Не проснулась. Леон кинул ленивый взгляд поверх переплета и не сделал ни единого телодвижения мне навстречу.

Ладно! Я все запоминаю! А что не запоминаю — записываю! В отчет.

С колодезным воротом я совладала не с первого раза. Полное ведро оказалось неожиданно тяжелым, и я его упустила. Второй раз поднимала медленно, чувствуя, как натираются мозоли на ладонях.

Леон сидел на прежнем месте, лишь сдвинулся чуть дальше в тень. Наслаждался жизнью, точно приехал в родовое имение на каникулы.

Мама, светлая ей память, всегда говорила: «Стричь поросенка — больше визга, чем шерсти», а папа, который любил выражения поострее, добавлял: «Не трогай какаху — не воняет». Полностью согласна! Однако этот наглец меня допек.

— Иди сюда! — велела я, тяжело опустив ведро на землю.

Вода плеснула на сапоги, превратив подсохшую глину в размокшую глину.

— Уже соскучилась? — Леон одарил меня нахальной и, как он, вероятно, считал, неотразимой улыбкой.

Я проигнорировала вопрос и указала на ведро.

— Возьми и отнеси, — подумала и добавила: — Отнеси в дом мастры Морелли, в мою комнату.

А то знаем, плавали. Отнесет обратно к колодцу!

Леон хмыкнул, но послушался. Подхватил ведро и бодрым шагом замахал вверх по дороге. Я припустила следом, но, конечно, не догнала.

Леон дожидался меня, стоя посреди комнаты. Он оглядывался с брезгливым любопытством. Кивнул на мух:

— Хозяйка коллекционирует их, что ли?

Как бы заставить своего денщика сделать уборку в комнате? Прикажу: «Вымой пол», так он опрокинет ведро воды и скажет, что пол никогда прежде таким чистым не был. Можно попробовать повторить трюк, который я использовала за завтраком: подробно перечислить все действия. Удивительно даже, что Леон действительно подал мне еду, не пытаясь облить напитком или вывалить яичницу мне на подол.

— Возьми тряпку и макни ее в ведро, — приказала я.

Леон усмехнулся и сделал все в точности: взял тряпку и опустил ее в ведро.

— Вытащи и выжми.

Вытащил и выжал. Один раз.

Да я так замучаюсь каждое действие контролировать! Леон ясно дал понять, что устроил тихий бунт, когда следуют распоряжениям, ни на шаг от них не отступая.

— Мой пол, — устало велела я.

Леон шлепнул тряпку на пол и завозил ей на одном месте одной рукой. С мокрой тряпки текли струи воды, пыль вокруг превращалась в болото.

На глаза навернулись слезы, но я сжала кулаки и не позволила им пролиться.

— Иди. Свободен, — протолкнула я сквозь зубы.

Не видеть бы тебя больше никогда, скотина!

Леон бодренько поднялся и усвистел.

Час я отмывала комнатушку, мотаясь туда-сюда с ведром. Леон читал, зевал, потом пил компот, принесенный заботливой бабкой Салой, и закусывал ломтем хлеба.

В конце концов комната приняла жилой вид. Я худо-бедно нагрела воды боевым заклятием «огненные стрелы» — немножко прожгла пол, пока приноравливалась, но ерунда, всего-то в двух местах — и привела себя в порядок.

Я присела на табурет и выдохнула. Ноги гудели с непривычки, но я решила, что поход к колодцу и обратно можно считать тренировкой вместо занятий на полигоне.