Магическая стажировка. Любовь ювелирной огранки

Глава 22. Я не позволю тебе любить

— Рукава-буфы — это как? — озадаченно уставился на Эсфирь Сильверин.

— Надутые, естественно.

— Ясно-ясно. Но знаете что, госпожа лыжница? Со своими запросами вы меня угробите.

Эсфирь развела руками, злорадно ухмыляясь.

— Тебя уже давно, дружок, угробили. Так что перестань давить на жалость и продолжай. Сам же к живым хотел.

Полтергейст обреченно вздохнул. Если с кружевной отделкой тонкого плетения, потайной молнией и рукавами-буфами он еще мог смириться, то мысль о том, чтобы стать не голубым, не зеленым, а — о ужас! — чёрным, погружала его в беспросветное уныние. Ну как так? На бал, на праздник радости и света — и вдруг в чёрном?

Сильверин выгибался и так, и эдак. Месил сам себя, точно тесто какое. Сжимался, распухал там, где просили. Делал невозможное и прыгал выше своей призрачной головы.

— Ну как, устраивает? — наконец устало спросил он.

— Один в один, — одобрила Эсфирь. И повернулась к Пелагее. — Давай, переодевайся.

Теперь у призрака не было глаз. Точнее, он тщательно прятал их под пояском на сборке.

— Только попробуй подсмотреть — и ты труп, — пригрозила Пелагея, забыв, что и без того имеет дело с трупом.

Сильверин обожал свою суматошную, трогательно неуклюжую фею, поэтому подглядывать не стал. В конце концов, разве призраков интересуют чьи-то тела? Не-е-ет, их интересуют исключительно души.

Пелагея влезла в предоставленное платье, отметив про себя, что нигде не жмёт. Только вот очень в нем холодно.

— Слушай, а ты не мог бы чуточку потеплеть? — попросила она.

— К сожалению, это не в моей власти, — отозвался полтергейст. — Я утратил живительную искру, которая наполняет людей теплом. Уф, надеюсь, ты не схватишь простуду.

У Пелагеи был перстень-обогреватель. И лишь поэтому она не продрогла до костей. Она походила в платье туда-обратно, покрутилась, поприседала, упала-отжалась (мало ли какая оказия приключится во время танцев). Платье проверку выдержало.

— Ну что, выдвигаемся? Бал-то вот-вот начнется, — обеспокоился призрак.

Эсфирь всерьез опасалась, как бы он на балу не выкинул какой-нибудь фортель.

— Только попробуй раствориться в воздухе! У меня связи с Вершителем! Испортишь Пелагее праздник — жизни тебе не дам! — закатав рукава, прокричала она вслед удаляющейся парочке: фее и ее черному наряду.

— Хм, раствориться в воздухе? Какая гениальная идея! — издевательски проорал Сильверин, выпучив красные вращающиеся глазищи у Пелагеи на спине.

А Эсфирь не врала. У нее, и правда, имелась с Вершителем связь, о которой она даже не подозревала. Да притом такая крепкая, что умом тронуться можно.

Прямо сейчас Вершитель настраивал свою «Мировую Линзу», чтобы поглазеть на торжество и не привлечь к себе внимания. Он приник к Линзе глазом с заиндевелыми ресницами, откинул на спину длинную седую гриву — и принялся созерцать.

Сперва полюбовался Эсфирью («Ай, хороша! Не зря я у нее сердце украл, ох не зря!»). Затем переместил фокус на ледяной замок Ли Тэ Ри. Минуя стены, бликующие под звездами и луной, без приглашения проник на бал. А там…

Ёлки зеленые! Дождик из фольги, гирлянды, хрустальные шары. Хлопушки с конфетти. Оркестр. Люди в масках. И нелюди тоже. Веселятся, болтают, пьют. Вдыхают ароматы мандаринов, шоколада, хвои, корицы и бергамота. Восхитительная новогодняя атмосфера.

Так, где там его неприкаянный эльф? Ага, за ёлкой прячется. Потягивает из бокала какой-то шипучий напиток. Из примет: парчовый халат, гладко зачесанные смоляные волосы, отлитая из золота маска на пол-лица и бегающий под этой маской взгляд. Ищет кого-то? Ох, да известно, кого.

Сегодня. Сегодня всё откроется. Ли Тэ Ри взглянет на Пелагею в платье Вершителя, и моментально прозреет. Упрямый, гордый эльф наконец увидит истину: Пелагея и есть его женщина. Та, кого Вершитель превратил в фею, наделив вместо сердца живым кристаллом. Та, кого Вершитель увёл у смерти из-под носа и сохранил специально для ювелира. Зачем? А вот это уже другой вопрос. Не для сегодняшнего бала.

Танцуйте, веселитесь, радуйтесь жизни! Неудобные вопросы будете задавать потом.

Пелагея продвигалась под яркими лучами прожекторов, в толпе разряженных гостей, не понимая, кто есть кто. На каждом встречном сидела какая-нибудь пёстрая маска, в прорезях которой сверкали незнакомые глаза.

— О, привет, дорогая! — прозвучал рядом голос Паоки. — Пришла? Очень тебе рада. Вот, надень. — Девица протянула Пелагее гримасу ужаса из папье-маше. — Теперь тебя точно никто не узнает.

Резинки щёлкнули за ушами — и мир стремительно сузился до двух щёлок, проделанных в этом жутко неудобном слепке. Руки Пелагеи потянулись было к лицу, чтобы маску снять, но Паока шутливо погрозила пальчиком: правила.

Что ж, есть правила — придется соблюдать.

Оркестр наигрывал залихватскую мелодию — совершенно неритмичную и бессвязную. Гимн хаосу, самый настоящий. Крики мартовских кошек и то получше будут. Впрочем, гостям какофония пришлась по душе. Их музыкальный вкус ничуть не страдал. Они смеялись и попивали коктейли. А кое-кто даже пустился в пляс.