Магическая свалка для попаданки

2

Из пиршественного зала я прямо в свадебном платье отправляюсь в тюрьму.

Допросы сменяются опознаниями. Затем выездами на место. Потом происходят ещё какие-то следственные действия, которых я не запоминаю. Они сливаются в унылый бесконечный кошмар. Всё это время мне не дают спать.

Я сижу на очередном допросе и едва не падаю от усталости. Глаза закрываются. Сознание уплывает, но я хватаю его за хвост и возвращаю. Правда ненадолго.

— Ну давай, Кати, признайся, что отравила мужа, — доверительно шепчет следователь. — И мы отпустим тебя спать.

Я мотаю головой.

— Давай, Кати, ради памяти старика, — уговаривает он.

— Давайте ради памяти Проциона вы попытаетесь найти настоящего убийцу, — повторяю, наверное, в сотый раз заплетающимся языком.

— Свидетели видели, как ты заталкивала ему в рот какие-то пилюли. Что это было?

— Лекарства от сердца, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринужденно.

Вопросов о пилюлях я боюсь больше всего.

— К сожалению, мы не можем их проверить и убедиться, что ты говоришь правду… — качает головой следователь.

— Почему? — пытаюсь изобразить удивление.

— Они пропали, — дознаватель упирает тяжелый взгляд в мои глаза. — Ты знаешь, где они?

Опять мотаю головой, стараясь придать лицу выражение обеспокоенности. На самом деле я знаю, что случилось с пилюлями: я сама впопыхах затолкала их в щели между досками, пока ждала гвардию.

На это у меня была одна, но очень весомая причина. Никто не должен узнать, от какого недуга страдал Процион.

Много десятков лет назад его покусал оборотень. Процион тогда еще был мальчишкой и жил с родителями-бедняками в глухой деревне. Ни о какой медицине в той глуши и речи не шло. А местная знахарка окончательно выжила из ума и лечила не реальные болезни, а леворукость и скрип зубами. В лучших традициях альтернативщиков — мочой и медом.

В итоге заражение достигло такого уровня, который уже нереально было отмотать назад, лишь купировать. Мелкому Проциону повезло, что в деревню заглянул бродячий алхимик и обратил внимание на мальчика с явными признаками ликантропии.

До старости Процион хранил эту тайну и в полнолуние пил выписанное алхимиком средство. Не мне раскрывать этот секрет. Пусть меня обвинят в убийстве, но чистое светлое имя добродушного Проциона Ракуна останется незапятнанным.

Следователь отводит в сторону взгляд, с досадой цокает. Допрос окончен.

Меня наконец ведут в камеру, которая пахнет носками подростка и выглядит как мечта социопата. Холодный каменный мешок без окон и мебели. Я валюсь на тощий соломенный матрас и моментально проваливаюсь в небытие.

— Кати Ракун, на выход! — Грубые руки дёргают меня за плечи и резко поднимают.

Просыпаюсь моментально. Меня бесцеремонно держит стражник с поросячьими глазками и кабанскими пропорциями. Толкает к двери. Выводит и сопровождает, держа за плечо, по коридору.

Идём запутанными проходами без окон минут десять, наконец заваливаемся в зал, где собрались пара десятков человек.

С удивлением узнаю родню Проциона. Траурные одежды, скорбные позы. При моем появлении все оборачиваются и смотрят на меня в упор. На лицах неприкрытая ненависть и неприязнь.

— Убийца! — шипит троюродная жена младшего брата Проциона Матильда. Или она седьмая бабушка его четвертого внучатого племянника? Я до сих пор путаюсь.

— И я соболезную вашей утрате, — приседаю в реверансе.

— Начинаем, — скрипуче произносит коротышка в очках, которого я сначала не заметила за кучей народа. Это Стюарт, душеприказчик Проциона.

Следователь, расталкивая присутствующих, подводит меня к душеприказчику, сидящему за столом.

— Мы не можем подтвердить причастность леди Ракун к убийству мужа, — спокойно произносит он. — Но и исключать этого нельзя. Думаю, стоит учитывать такую вероятность при распределении наследства.

Ну конечно! Как на благотворительный вечер или прополку грядок с мандрагорой — так этих ребят не дождешься. А как имущество покойного делить — так все явились. И запор с изжогой никого не мучают.

Процион не оставил завещания, и все его имущество делят прямо сейчас. Родня старика, да что уж там, теперь и моя, устраивает дележку вышитых платочков и серебряных вилок. Я молча наблюдаю этот апофеоз жадности.

Следователь усаживает меня на стул, сам стоит рядом и бдит. Я сначала пытаюсь не уснуть, но спектакль настолько интересный, что не могу оторвать глаз. Не каждый день видишь, как плечистый и пузатый мужик отнимает у пятилетки деревянную лошадку, а тот в отместку делает лужу на колени жены обидчика.

Наконец через пару часов баталий всё имущество Проциона в Драконарисе и его окрестностях распределено. Мне в столице не нужно ничего. Главный подарок старик мне уже сделал.

— Осталась одна позиция, — подслеповато щурится Стюарт, держа перед глазами последний документ. — Это в Грюнердрахе. И вступить во владения следует немедленно и лично…

Стюарт переводит взгляд на меня:

— Думаю, справедливо будет отдать эту позицию молодой вдове.

— Да я как-нибудь сама, без наследства… — пытаюсь отказаться, потому что через три дня вступительные экзамены в Академию. Попасть в вуз мне хочется больше, чем в Грюнердрах, до которого пять суток пути.

Мне на плечи ложатся тяжелые руки следователя.

— Боюсь, — скорбно произносит он, — у вас нет права отказаться. Мы и так излишне добры к вам, не стоит дразнить дракона правосудия. И не забывайте, что расследование еще ведется. И вы в числе подозреваемых.

***

Через шесть дней я пребываю в Грюнердрах. Это так же далеко от столицы, как кончик драконьего хвоста от его мозгов. Всю дорогу меня сопровождали стражники. На новом месте их сменяет пара грюнердрахских гвардейцев в зеленых мундирах.

Ни те, ни другие не произносят ни слова. Меня просто передают из рук в руки, как шкодливого котенка, не приученного к лотку.

Я всю дорогу пыталась выяснить, что мне досталось, но стражники наотрез отказывались со мной говорить. Местные гвардейцы тоже немногословны. Они забирают у столичных стражников тубус с моей грамотой на владение и молча ведут меня на самую окраину города.