Магическая свалка для попаданки

15. Кадмон

— Кому вы продали амфору с этими ветрами? — передаю серебряную вазочку главе гильдии артефакторов Аресу Меркурио.

— А что такое? — он берет артефакт цепкими бледными пальцами, стреляет в меня быстрым полувзглядом серых глаз и отводит его. Меня всегда бесила эта его манера увиливать от зрительного контакта.

— Нарушение правил утилизации артефактов. Треснутую амфору просто выкинули на свалку.

— Ну… мы не отвечаем за то, как клиент пользуется нашей продукцией, — Меркурио не отрывает взгляда от вазочки, крутит её в белых руках. — Зато я знаю, кто сделал вазочку… Это работа бывшего нашего члена Фармо.

— Разве я спрашивал, кто сделал вазочку? — цежу я. — Я пришел к вам с другим вопросом. Я провожу расследование, а вы отказываетесь сотрудничать.

Меркурио снова смотрит мимо меня, облизывает тонкие невыразительные губы. Он похож на моль, такой же бледный, сухой и тихий. И такой же небезобидный.

— Мои люди установят, кто приобретал амфору ветров, и сообщат вам. Но раз уж вы заговорили о нарушении закона… Займитесь-ка стариком Фармо. Он лишён права продавать артефакты. Вам напомнить, какое наказание ждёт тех, кто работает без лицензии?

— Я изучу историю артефакта, — рычу я.

“Займитесь-ка!” — этот человечишка себе слишком много позволяет. Такое ощущение, что я у него на побегушках. Я уже предвкушаю, с каким удовольствием я поставлю этого червя на место! Но пока рано.

У меня нет желания объяснять ему, как у меня появилась эта вазочка. У меня нет желания тратить слова на это недоразумение, чудом оказавшееся во главе гильдии. Хотя у чуда есть имя. Это Брана Меркурио — жена сидящего напротив изнеженного недомужчины и дочь предыдущего главы гильдии артефакторов.

Встаю и понимаю, что пару слов все же придется потратить.

— И наведите, наконец, порядок в вашем квартале, — требую я. — У вас просто опасно ходить. Ночью ни одного факела, темень непроглядная. А после дождя грязь по колено. По пути сюда мне пришлось спасать кошку, которую чуть не засосало в грязь на обочине.

Меркурио щелкает языком в наигранной досаде:

— Опять артефакты разрядились… Если бы город выделил больше средств, мы бы смогли изготовить светящиеся камни с более длительным сроком эксплуатации… А что касается грязи… Так по городскому уставу мы отвечаем лишь за мусор. А грязь — не мусор, — и снова смотрит мимо меня.

Будь дело в другом городе, я бы на правах губернатора просто полыхнул огнем и рявкнул. Но я в Грюннендрахте.

Это единственный в империи город с самоуправлением. Пару сотен лет назад его жители оказали тогдашнему императору услугу и в качестве награды получили право на организацию городского совета, который и правит в городе и окрестностях. Губернатор тут фигура номинальная и реальной власти не имеет.

Я бы ни за что не согласился служить тут. Но по семейной традиции все драконы из нашего рода должны пройти крещение Грюннендрахтом. И кажется, теперь я понимаю, где мой отец приобрел такую стальную выдержку и самообладание.

Выхожу и пешком иду на свалку. Мне надо остыть, иначе я там что-нибудь сожгу. Или кого-нибудь. Кого-нибудь с черными кудрями и слишком напористым нравом. Кого-нибудь с тонкой шеей, колючим взглядом и нежными пухлыми губами. Кого-нибудь, слишком непредсказуемого, упорного, кто только и делает, что подбрасывает мне сюрпризы и загадки. Кого-нибудь по имени Кати Ракун.

Мысли о юной хозяйке свалки действительно успокаивают. На свалку я прихожу уже в добром расположении духа. И от увиденного замираю и даже присвистываю. Я снова удивлен.

Меня не было неделю. Я мотался в Драконарис по делам и лишь вчера вернулся.

Я ожидал, что на свалке за это время ничего не изменится. Что после взрыва тут будут царить уныние и отчаяние. Но тут кипит работа. Полигон снова расчерчен бечевками и колышками на сектора. На нескольких копошатся люди.

Я медленно прохожу мимо. Рассматриваю, что делают работники. Они разбирают мусор на несколько куч. В одной вижу доски, кирпичи, куски дверей и ставен. Всё — из чего можно строить. Во второй — всякая вонючая тухлятина. Пахнет почти как в квартале кожевенников. А в третьей куче тряпье, посуда, металлические предметы и всякая всячина.

К ней подбегают дети с тачками. Они вытаскивают отсюда мусор и раскладывают по тележкам. Причем тоже с каким-то смыслом, которого я не могу уловить.

Пытаясь разобраться и найти объяснение, я останавливаюсь и наблюдаю. Дети совсем не обращают на меня внимания. Они полностью сосредоточены на этой мусорной куче и своих тачках.

Две девочки закидывают в свою ткань. Тачка быстро наполняется обрывками штор, уличных тентов, одежды, рваными игрушками. Мальчишки постарше выбирают и переносят в свою тачку железные подковы, гнутые блюда, кочерги, подсвечники, ржавые инструменты и прочий металлолом. В третью тачку идет глиняная посуда, плитка, керамика.

Дети убегают, на их место приходят другие с пустыми тачками. Они тоже выбирают из постепенно уменьшающейся кучи что-то одно.

Теперь мне становится понятно: они сортируют. Но зачем? Я понимаю — стройматериалы. Я понимаю — керамические осколки. Но что они будут делать с рваными тряпками? Зачем им гнутое ржавое железо?

— Господин Фламберг! — слышу за спиной звонкий голосок госпожи Ракун.

На душе сразу становится теплее. Наверное, потому что я надеюсь услышать от нее объяснения. Зачем ей этот хлам? Я оборачиваюсь и вижу ее. Запыхавшуюся, с румянцем на щеках и блеском в глазах, словно она бежала.

В том же платье, что и в прошлый раз. Вон оторван кусок от подола. Им она протирала раны пострадавшему от взрыва. От этого воспоминания в груди становится совсем горячо, потому что я не знаю ни одной леди, которая бросилась бы на помощь раненому бездомному. А эта — бросилась…

Волосы собраны в простую прическу, чтобы не мешать. Тонкая шея открыта. На руках толстые варежки из ткани. Неужели она тоже ковыряется в мусоре?

Почему-то вместо отвращения я испытываю совсем противоположное: уважение, восхищение и… пока не понимаю, что. Мне требуется пара мгновений, чтобы оторваться от рассматривания ее губ и тонкой шеи.