Магичка на час.

Пролог.

Знаете, что самое обидное в моём положении? Я ведь даже не хотела на этот бал. Нет, вы не подумайте — бал был великолепен. Вернее, должен был быть великолепен. Выпускной бал Королевской Академии Высокой Магии — это событие, о котором мечтает каждая студентка с первого курса. Три сотни свечей под расписным потолком, оркестр из зачарованных инструментов, фонтаны с искристым вином и, разумеется, приглашённые аристократы, которые высматривают себе в толпе выпускниц то ли будущих жён, то ли домашних магичек — тут уж как повезёт. Я, Касандра Эль-Мира фон Розенхолл, выпускница факультета Высокой Бытовой Магии с красным дипломом, идти на бал не планировала. У меня были другие заботы: найти жильё, подписать контракт с какой-нибудь приличной семьёй, начать зарабатывать. Я лелеяла эти планы с трепетом и страхом — первый шаг во взрослую жизнь, где ты больше не студентка, а самостоятельная магичка с дипломом, и от каждого твоего решения зависит, будешь ли ты ужинать или смотреть на пустую тарелку. Фон Розенхоллы, знаете ли, обеднели ещё при моём прадеде, а титул без денег — это просто красивое слово на визитке, которую некому показать. Мама, правда, до сих пор делала вид, что мы — те самые Розенхоллы, что владели поместьем с золотыми фонтанами и держали в конюшне единорога. Поместье продали. Единорога съели. Золотые фонтаны оказались позолоченными. Но мама держала спину так, будто мы всё ещё купаемся в роскоши, и мне завещала эту же кристально прямую осанку вместе с фамильным амулетом. Собственно, амулет меня и убил. Но об этом позже. Я любила маму отчаянно и немного мучительно — той любовью, в которой смешаны нежность и глухое раздражение, благодарность и желание хоть иногда побыть не «наследницей великого рода», а просто девушкой, у которой впереди обычная жизнь. Мой отец был боевым магом. Настоящим. Из тех, что в одиночку ходят на драконов и возвращаются с трофеем, а не в желудке. Фамильная специализация Розенхоллов — боевая магия. Огонь, лёд, разрушение, всё такое. Когда у отца родилась дочь, он уже распланировал моё будущее: Академия, боевой факультет, служба в королевской гвардии, слава, подвиги, может быть, даже собственная баллада от какого-нибудь захудалого барда. Я представляла, как он сидел вечерами у колыбели и воображал меня с мечом в руке, в сияющих доспехах, прекрасную и грозную. Когда у меня в семь лет проявился дар, отец был счастлив. Когда выяснилось, что дар — бытовой, он три дня молчал. Три дня он смотрел на меня так, будто я разбила что-то ценное, а потом сказал: «Ну хоть носки сама себе штопать сможешь магией». Это было самое жестокое, что я от него слышала. И самое точное. Я проплакала весь вечер, уткнувшись в подушку, а наутро встала и сказала себе: я стану лучшей. Пусть не боевой маг. Пусть не герой. Но лучшей — во что бы то ни стало. Я докажу. Обязательно докажу.Понимаете, боевая магия — это про силу. Про мощь. Про то, как ты одним движением руки сносишь башню врага. Бытовая магия — это про то, как ты одним движением руки выводишь пятно от вина с бального платья. Разница, как вы понимаете, колоссальная. Башню сносят все с восторгом, с криками, с песнями. Пятно выводят с облегчением. Герою аплодируют стоя. Хозяйку благодарят и забывают через минуту. Мама, впрочем, была счастлива. Она сама владела бытовой магией посредственно — ровно настолько, чтобы поддерживать дом в порядке, но недостаточно, чтобы этим зарабатывать. А я с детства творила чудеса: в десять лет починила фамильный сервиз, который разбился ещё при моём прадеде — мама тогда заплакала от счастья, гладила меня по голове и шептала: «Ты наша гордость»; в двенадцать — заставила старый ковёр цвести узорами, и отец крякнул что-то одобрительное, впервые за много лет посмотрев на меня не с жалостью, а с интересом; в четырнадцать — готовила обед на двенадцать персон, не вставая с кресла. Мама говорила, что я — будущая Главная Хозяйка Королевства. Отец вздыхал и шёл тренироваться с мечом. А я засыпала с улыбкой: у меня получалось. Пусть маленькое, пусть бытовое — но получалось. К моменту моего поступления в Академию он, кажется, смирился. Боевых магов в семье и без меня хватало: мой кузен Теодор, например, однажды в одиночку разогнал банду орков, вооружённый одной лишь зубочисткой. Зубочистка, правда, была зачарованной, но это детали. Теодор был любимчиком отца. Я — запасным вариантом, который не сработал. И я с этим жила. Почти смирилась. Почти. Академия Высшей Магии — место, где тебя учат великому. Если ты на боевом факультете. Если ты на бытовом — тебя учат великому в пределах кухни. Первый курс: «Основы левитации кухонной утвари». Второй курс: «Продвинутое пятновыведение». Третий: «Магический ремонт мебели и предметов интерьера». Четвёртый: «Управление домашним микроклиматом». Пятый: «Комплексное ведение магического хозяйства». Боевики над нами смеялись. Они вообще смеялись над всеми, кто не метал файерболы на завтрак. Целители — плаксы. Артефакторы — задроты. Бытовая магия — домохозяйки. Мы были низшей кастой в магической иерархии Академии, и это было так несправедливо, что зубы сводило от бессильной ярости. Без нас их башни рухнули бы через неделю от грязи и беспорядка. Без нас их мантии ходили бы вечно мятыми. Без нас они бы жрали подгоревшую кашу и спали на скрипучих кроватях. Но нет — мы были «просто хозяйками». Я не обижалась. Почти. Иногда, лежа ночью в общежитии и глядя в потолок, я мечтала, как однажды спасу мир, просто очень хорошо прибравшись в нём. И пусть кто-нибудь попробует после этого сказать, что бытовая магия — ерунда. В конце концов, я знала себе цену. К четвёртому курсу я могла собрать трёхэтажный особняк из брёвен, не прикасаясь к ним руками. К пятому — я чинила артефакты, которые артефакторы считали безнадёжно сломанными. Профессора называли меня лучшей выпускницей за последние пятьдесят лет. Декан факультета лично пожимала мне руку и говорила, что за мной будущее. И я верила. Я наконец-то поверила, что моя жизнь имеет смысл, что бытовая магия — это не проклятие, а дар, что я — не ошибка природы в семье боевых магов, а её лучшее достижение. Будущее, ха. Если бы я знала, какое именно, я бы, наверное, выпила лишнего на выпускном и забыла обо всём. Но выпускной ещё не наступил, а амулет пока лежал в моей шкатулке и не предвещал беды. За три дня до выпускного мне пришло приглашение. Настоящее, на гербовой бумаге, с королевской печатью и подписью самой распорядительницы дворца. «Касандра Эль-Мира фон Розенхолл приглашается на Выпускной Королевский Бал в честь лучших выпускников Академии сего года». Внизу приписка: «Явка обязательна. Платье бальное. Опоздавших не ждём». Я держала это письмо в руках и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Меня — меня! — пригласили на Королевский Бал. Не Теодора с его зубочисткой. Не боевиков с их вечным гонором. Меня, бытовичку, «домохозяйку», девочку, которая умеет только прибираться и штопать. Я была в шоке. Мама — в экстазе. Отец — в лёгком недоумении, но уже прикидывал, не попросить ли у короля места в гвардии для дочери-хозяйки. «Лучшие выпускники! — мама прижимала приглашение к груди, как будто это был младенец. — Ты слышишь, Касандра? Лучшие! Нас заметили! Род Розенхоллов возвращается!» И она плакала, и я плакала вместе с ней, и даже отец как-то подозрительно шмыгнул носом, делая вид, что просто простудился. Род Розенхоллов в лице меня должен был явиться во дворец, произвести фурор и, желательно, не упасть лицом в салат. Задача, прямо скажем, амбициозная. И я боялась. Боялась до дрожи в коленях, до холодных пальцев, до бессонной ночи накануне. Но рядом с этим страхом росло и что-то другое — надежда. Надежда, что вот он, мой шанс. Мой момент. Моя минута славы.Платье мы выбирали всей семьёй. Мама настаивала на чём-то алом и вызывающем — «чтобы все видели: Розенхоллы ещё живы!». Отец предложил надеть кольчугу под корсет — «на всякий случай, вдруг там будут боевики». Я остановилась на тёмно-изумрудном: благородно, элегантно и достаточно скромно, чтобы не выглядеть так, будто я ищу мужа. Шёлк, серебряная вышивка по лифу, юбка — водопад. Никаких кринолинов, никаких фижм — я всё-таки собиралась там есть и танцевать, а не изображать свадебный торт. Когда я надела его впервые, то замерла перед зеркалом и не узнала себя. На меня смотрела не усталая студентка с синяками под глазами после бессонных ночей над учебниками. На меня смотрела юная женщина, почти леди, с гордой осанкой и блеском в глазах. Я улыбнулась своему отражению, и отражение улыбнулось мне в ответ. «Ну здравствуй, Касандра», — прошептала я. Туфли я заказала у лучшего обувщика города. Он был магом-артефактором и специализировался на обуви, которая никогда не жмёт. Лучшее изобретение человечества, я считаю. Причёску я соорудила сама. Три заклинания фиксации, одно — объёма, одно — блеска. Волосы лежали так, будто я провела в руках парикмахера три часа, хотя на деле — три минуты. Бытовая магия, детка. Мы не только кастрюли левитируем. Я смотрела на себя — на платье, на причёску, на туфли, — и внутри разливалось тепло, какое бывает, когда всё идёт правильно, когда ты на своём месте, когда будущее обещает быть прекрасным. Перед выходом мама вручила мне фамильный амулет. Глаза её сияли, руки дрожали от волнения. «Это портальный артефакт. Ему триста лет. Он должен перенести тебя прямо к дверям дворца. Негоже Розенхоллам являться пешком, как простолюдинам». Я взяла амулет с сомнением. Это была серебряная роза размером с кулак, с мутным камнем в сердцевине. Камень не светился — значит, заряд почти на нуле. «Мам, он разряжен. Может, я просто пройдусь? Тут два квартала». «Чушь. Он заряжается от магии носителя. Ты — сильная магичка. Всё будет работать». Она смотрела на меня с такой верой, с такой отчаянной надеждой, что я не смогла спорить. Я сдалась. В конце концов, что может пойти не так? Знаете это чувство, когда вы точно знаете, что всё пойдёт не так, но вас никто не слушает? У меня было именно оно. Холодок в животе, липкий страх где-то под рёбрами, голос интуиции, который орёт во всю глотку, а ты затыкаешь уши и улыбаешься. Я стояла в прихожей нашего скромного дома, в бальном платье, с идеальной причёской, в туфлях, которые не жмут, с фальшивой улыбкой на лице и с трёхсотлетним артефактом в руках, которому место было в музее, а не в качестве транспортного средства. «Активируй его за пять минут до выхода, — наставляла мама. — Представь дворец. Представь бальный зал. И шагни». Я вздохнула. Представила дворец. Представила зал. Свечи, оркестр, фонтаны с вином. Я представила, как вхожу в этот зал, как на меня оборачиваются, как смолкают разговоры. Я представляла свои ощущения — гордость, радость, торжество. Я вложила в этот образ всё, что у меня было. Всю свою надежду. Всю свою магию. Сжала амулет в ладони, прошептала активационное слово — старое, на языке, которого уже никто не помнит. Камень в розе дёрнулся, замигал, заискрил. Вокруг меня начало закручиваться серебристое марево портала. «Работает! — воскликнула мама. — Я же говорила!» И в её голосе было столько счастья, столько облегчения, что моё сердце на секунду замерло от нежности. И в этот момент амулет в моей руке треснул.Раздался звук, похожий на чих великана. Серебристое марево сменилось чем-то болотно-зелёным, тошнотворным, неправильным. Меня дёрнуло в сторону — не вперёд, к дверям дворца, а куда-то вбок, в пространство между мирами. Я попыталась разжать пальцы, но амулет прилип к ладони, как живой. Мне стало страшно — так страшно, как не было никогда в жизни. Настоящий, животный ужас скрутил внутренности в узел. Пол ушёл из-под ног. Мамино лицо исказилось, растянулось и исчезло. Я закричала, но не услышала собственного голоса. Я падала. Или летела. Или и то, и другое одновременно. Вокруг мелькали обрывки реальности: кусок неба, угол стены, чья-то шляпа, запах дыма, крик на незнакомом языке. Бальное платье задралось выше головы — хорошо, что никто не видел. Или видел? Кто знает, как устроены порталы. Я хотела плакать, хотела кричать, хотела вцепиться в реальность ногтями и выдрать себя обратно, домой, к маме, к баллу, к моей прекрасной, только начинающейся жизни. Но порталу было плевать на мои желания. А потом была темнота. И тишина. И запах. Запах был неправильный — не цветы, не вино, не свечи. Пахло сыростью, железом и чем-то ещё, чему я тогда не знала названия. Позже Артём сказал мне, что это был запах московской подворотни в июле. Но это я узнала позже. А пока я лежала на чём-то твёрдом и холодном, в бальном платье, без одной туфли, с осколками фамильного амулета в кулаке, и смотрела в небо. Грудь сдавило тоской — острой, как нож. Где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда: может, я просто неудачно упала? Может, дворец рядом? Может, я сейчас встану, отряхну платье, войду в зал и скажу какую-нибудь остроумную фразу о том, что порталы — это так ненадёжно? Небо было странным — слишком низким, слишком серым, без единой звезды. И где-то вдалеке выла сирена. Звук был резкий,механический, совершенно не похожий на музыку. — Кажется, я не на балу, — сказала я вслух, и голос мой дрогнул, сорвался в какой-то жалкий полувсхлип. И, знаете, это было самое точное наблюдение за весь вечер. А ещё — самое горькое. Я закрыла глаза и позволила себе минуту слабости. Одну минуту. Чтобы пожалеть себя. Чтобы оплакать бал, на который я не попала. Чтобы представить мамино лицо, когда портал схлопнулся перед её глазами. Чтобы принять тот факт, что моя прекрасная жизнь, мой красный диплом, моё будущее — всё это сейчас где-то очень, очень далеко. А потом я открыла глаза, сжала зубы и села. Платье было грязным. Туфля пропала. Амулет разбит. Но я — Касандра Эль-Мира фон Розенхолл, и я не имею права лежать на земле и ныть, даже если очень хочется. Розенхоллы, знаете ли, не сдаются. Даже когда всё идёт не по плану. Особенно когда всё идёт не по плану.