Магии, к сожалению, все равно

Пролог

Осень в Екатеринбурге всегда казалась Гаше разновидностью вялотекущего апокалипсиса, в котором мир приходит в негодность методично, без пафоса и даже без приличной музыки на фоне. Листья уже капитулировали перед серым небом, влажный воздух мелким хулиганом лез под воротник, в рукава и, при известной настойчивости, прямо в душу. Гаша давно подозревала, что уральская осень не сезон, а мировоззрение: всё тленно, всё мокро, а надежду лучше носить в термосе и никому не показывать.

Машина Димы ползла по Восточной уже почти час, изображая улитку, которой когда-то обещали ракетную тягу, но потом урезали бюджет. Иногда эта мечта дёргалась на пару метров вперёд и тут же умирала в очередном светофоре. Пробка начиналась ещё от Малышева и, судя по общему настроению, собиралась тянуться до самого университета, где Гашу ждал семинар по логике для первокурсников, людей, ещё не знающих, насколько логика бывает беспощадна к чужим интуитивным озарениям.

Агафья Владленовна Морозова, в узких кругах известная как Гаша, а в более широких как «ну вот та умненькая блондинка с кафедры философии», сидела на пассажирском сиденье и грела ладони о стаканчик кофе. Дима давно усвоил нехитрый семейный закон: без утренней дозы кофеина её рационализм теряет академическую вежливость, а сарказм начинает работать с прямым поражающим эффектом по живым людям. Время от времени Гаша почти машинально упиралась коленом в его ногу. Нежности в этом было меньше, чем потребности удержаться за что-то устойчивое, пока из Димы понемногу начинал сочиться внутренний поток тщательно подавляемой, но очень выразительной непечатной брани в адрес окружающих водителей.

Дима работал инженером-конструктором на ТЭЦ, и его мир был устроен честно, почти библейски: чертежи либо сходятся, либо нет. Оборудование либо работает, либо идёт в ремонт. Пельмени либо сварены вовремя, либо вечер безнадёжно испорчен. В этой системе координат не было места мистике, зато была устойчивая любовь к его голубоглазой богине философии, которая умела превращать его технический прагматизм в домашнюю религию с котом, пельменями и спором о природе реальности. Дима часто повторял, что Гаша у него философ прикладного назначения: объяснит, почему лампочка перегорела именно сегодня, а не вчера, а потом ещё убедительно докажет, что это просто логическое следствие энтропии быта и общего морального разложения электросетей.

— Гаш, ты опять куда-то провалилась? — спросил он с лёгкой улыбкой, не отрывая взгляда от бампера впереди, будто надеялся загипнотизировать машину и внушить ей волю к исчезновению. — Я же вижу, как ты хмуришься. Это из-за диссера или из-за того, что кофе остыл?

— Кофе? — Гаша фыркнула и машинально поправила очки. — Нет, кофе сейчас единственное, что удерживает меня в пределах научного метода. Всё остальное уже балансирует на грани бытового нигилизма. А вот диссер, да. Представь себе: я пишу про то, как тикток с таро размывает границу между знанием и симулякром, а параллельно готовлюсь объяснять первокурсникам, почему Поппер не верил в астрологию. Как будто это не следует из самого факта существования Поппера.

Она отпила кофе. Тепло медленно развернулось под рёбрами, как маленький бытовой аргумент в пользу жизни. Гаша повернулась к Диме уже спокойнее:

— Ладно, хватит о высоком и бессмысленном. Давай о земном. Какие у тебя планы на день? Ты хотел отпроситься после обеда?

Дима кивнул и переключил передачу, когда пробка нехотя сдвинулась вперёд, чтобы тут же снова остановиться и подтвердить свою принципиальную жизненную позицию. Его голос был тёплым, спокойным, с нежностью, которая действовала на Гашу почти физиологически: мир сразу становился менее враждебным, а Екатеринбург с его серыми улицами, новостройками и влажной угрюмостью внезапно выглядел как место, где у них всё-таки получилось устроить маленькую частную стабильность.

— Ага. Надеюсь, сегодня эти ребята закончат с утеплением балкона. На следующей неделе уже обещают первый минус, а я не хочу жить с ощущением, что балкон решил вернуть нас к идее Арктики. Заодно гляну кофемашину. Вчера она опять фырчала, как Куайн на пылесос. А ты во сколько освободишься? Может, заеду за тобой и потом зарулим в магазин?

Гаша улыбнулась и позволила мыслям на секунду ускользнуть вперёд, в их квартиру на Автовокзале: обычную двухкомнатную новостройку с видом на серые высотки и несколько упрямо выживших яблонь во дворе, как неловкий привет от снесённого частного сектора. Она почти увидела Куайна, их серо-белого полосатого кота, развалившегося на подоконнике с выражением морды, ясно транслирующим мысль: «Человечество, конечно, провалило проект, но корм пока подают по расписанию».

— Только, Дим, пожалуйста, убери Куайна в ванную, когда бригада придёт, — сказала она. — А то у него опять будет истерика. В прошлый раз он сорвал гардину, пытаясь эвакуироваться по шторам к соседям. Причём, по-моему, с серьёзным намерением начать там новую жизнь и забыть нас как травму.

Дима легко, искренне рассмеялся и мягко сжал её колено. Глаза у него сразу вспыхнули, тёплые, живые, такие знакомые, что у Гаши внутри неожиданно шевельнулась странная тоска. Смутное ощущение, словно где-то глубже этой тёплой рутины, кофе в машине, кота, магазина и семинаров лежало что-то другое, большее, не названное. Даже не мысль — осадок, мутный и совершенно не к месту. Она тут же мысленно захлопнула перед ним дверь.

— Ладно, обещаю, — сказал Дима. — Куайн будет в ванной, с любимой мышью и под усиленной охраной от реальности. Так что насчёт магазина?

— Я же вчера говорила. Мы с Марьиванной идём на выставку уральского импрессиониста. Как его... То ли Птушкин, то ли Пушкин, то ли вообще Кукушкин. В общем, кто-то с кистями, внутренней болью и, скорее всего, тяжёлой судьбой. Я ей уже пообещала.