Магистр и странница

Глава XXXII. Любовь без логики

Солнце не показывалось из-за туч уже неделю, и яркая мозаика дворцов выглядела теперь неуместно и странно на фоне свинцового неба. Магистр тоже был мрачен.

Он читал отчёт дерра Ваала, тот прислал очередную подборку рукописей по странницам. Потом он собирался поужинать и пойти в Башню Теней. Наверное, она его не простит, но, может, хотя бы скажет пару слов.

Магистр вышел из кабинета и направился к себе. Слуги привычно попрятались. За эту неделю он уже привык к тому, что рядом с ним, где бы он ни находился, мгновенно образовывалась пустота.

Бэхор, которому магистр сломал меч и только чудом не снёс голову, изучил остатки клинка и отказался от утренних разминок, заявив, что, в принципе, он готов умереть, но не такой бессмысленной смертью, и тренировался теперь с Дэрином. А что ему мешало брать на тренировку нормальный меч вместо этой зубочистки, которую он почему-то называл мечом? Уж в этом Амер Хант вины за собой не видел.

Бред, конечно, но ему теперь казалось, что даже этот её не кот стал смотреть на него как-то презрительно и уходил при его появлении, – маскирующаяся под пушистого зверя тварь прекрасно перемещалась по практически вертикальной стене Башни, выпуская бритвенно-острые когти.

Было, правда, одно исключение: окончательно потерявшая всякий страх и разум эсфа, преградила ему на днях дорогу. Она посмела обратиться к нему первой и заявила, что хотя сама она его убить и не может из-за данной клятвы, но у неё достаточно много родственников. А её, Ивлар, слово имело вес на совете клана. И если дерр Хант ещё хоть раз обидит госпожу, то она ему обещает, что его имя появится в списке тех, на кого в клане открыта охота.

Магистр молча и аккуратно отодвинул её со своего пути и пошёл дальше.

Плевал он на её угрозы и на её яд, а вместе с ней и на все её змеиное гнездо. Была бы она хоть вполовину настолько умной, насколько была храброй, поблагодарила бы богов за то, что её зубы вместе с её головой всё ещё были при ней: момент для провокации она выбрала просто идеальный, все те три дня он искал, на ком выместить злость, и на мгновение даже порадовался, что она так удачно подвернулась.

Но эта глупая змея отчего-то нравилась Хельвиг, лишить её ещё и змеи, единственной, с кем она не отказывалась общаться, было бы просто верхом жестокости. И какой-то милостью богов он сдержался, возможно, богам тоже нравилась глупая эсфа. Но ему нечего было ответить безрассудной змее. Потому что Амер Хант сам себя ненавидел за то, что делал с феей в её первую ночь, за то, что вообще лишил её выбора, кому эту самую ночь подарить. Почему она не сопротивлялась? Возможно, он бы опомнился. Он никогда до неё не позволял себе так грубо обращаться с женщинами и словно сошёл с ума, когда увидел её с этим... Каждый раз, отправляясь к ней, он собирался умолять её о прощении, но каждый раз, стоило ему её увидеть, как он видел не Хельвиг, а то, как её целует другой.

Он даже опустился до того, что запретил кшатриям выпускать её из Башни. Потому что испугался, что иначе её больше не увидит. Через три дня он немного пришёл в себя и отменил приказ, но она так больше никуда и не выходила. И ничем не интересовалась, кроме книг и своих трав.

Он приходил к ней каждую ночь, ласкал, шептал на ушко нежности, умолял простить, но она молчала. Хотя и не прогоняла его. Она делила с ним постель и отвечала на его страсть. Но не разговаривала. Как и сегодня.

– Прошу тебя, не молчи. Сколько ты ещё будешь меня наказывать? – Амер Хант заглядывал в её серые глаза, смотревшие куда-то сквозь него.

Хельвиг не знала, что на это ответить. Наказывать? Боги, да она даже злиться на него не могла. Ей было его жаль. Злилась она на себя. За то, что ждала его каждую ночь, и за то, что мучила его своим молчанием. Но у неё не получалось не ждать – без него ей было тоскливо.

Молчала она потому, что она не знала, что ему сказать. Ивлар была права. Того, кого она полюбила, попросту не существовало. Когда он уходил, она плакала и отказывалась в это верить. Могла ли она его упрекать за то, что он старался быть для неё тем, кого она в нём хотела видеть? Или за то, что он не мог вечно притворяться?

– Ивлар.

– Да, госпожа? – перестелив постель, змея собиралась потихоньку удалиться, не мешая завтраку.

– Что мне ему сказать?

Эсфа прошипела что-то невнятное, а потом прибавила:

– Приличные девочки таких слов не знают, а потому не говорят.

– Так не могу же я всё время молчать.

Ивлар уселась на подоконник и вздохнула.

– Я не знаю, госпожа. Это же вы его любите. Вам лучше знать.

– Ты считаешь, я его люблю?

– Конечно, госпожа. Иначе вы уже давно бы его прогнали.

Хельвиг вздохнула. Любила ли она его? Наверное, уже нет. Первые три ночи, когда он словно и не узнавал её, не оставляли места для иллюзий. И она вовсе не стала страстно желать его, как он надеялся. Это вообще вряд ли было ей свойственно. Но его страсть была такой же, как и он сам. Она не оставляла ей выбора. Она заражала.

Каждый раз, стоило ему коснуться её, как она таяла в её пламени. Словно она не принадлежала себе, а принадлежала ему. Это было невозможно волшебно. Он был чутким, он был страстным, и она сходила с ума. Хотя бы ещё на одну ночь она могла поверить, что это был он, и он был с ней. До самого утра ей потом снились прекрасные сны о том, что он любит её и как она счастлива.