Магия розовых лепестков

Невидимые пикси и другие странности

Ной пересказал «Глории Дэй» почти весь свой разговор с фрау Штерн... Представил, что розовый куст – это недавно виденная старушка, безмолвно внимающая каждому его слову. Даже увлекся, поддавшись очередным воспоминаниям... Подумал, чего бы такого рассказать жестоколюбивому «Кардиналу», да тут зазвонил его телефон: приехал Петер с вещами.

Он огляделся в поисках Филис, скорее страшась, чем желая заметить ее где-нибудь поблизости, и направился надевать пальто. Впускать Петера в дом он не собирался: не только потому, что дом этот был не его, просто не хотелось давать приятелю повод для очередного скепсиса во взгляде и голосе. Даже если скепсис этот был более, чем оправдан...

Ной вышел за порог.

«БМВ» приятеля был припаркован сразу за забором – он сам стоял у ворот с сигаретой в зубах. Кутался в куртку, притоптывая ногами...

 – Я едва сумел проехать, – поведал он Ною недовольным голосом. – Здесь самый настоящий край света! Какого черта тебя сюда занесло? – Он кинул сигарету в снег и затушил ее ногою. – Готов сматывать удочки?

Ной улыбнулся: Петер был настолько нормальным, что это даже... бросалось в глаза. После всех-то странностей последних двух дней...

 – Привез мои вещи? – ответил вопросом на вопрос.

И тот передернул плечами:

 – Ты ведь не собираешься оставаться, правда?

 – Где мои вещи, Петер? – с напором осведомился Ной во второй раз.

Его приятель извлек из кармана смятую пачку сигарет, завозился было, извлекая очередную сигарету, однако Ной покачал головой.

 – Слушай, эта зараза убьет тебя раньше времени. Прекращай!

И Петер вскинулся:

 – Не понимаю, что ты здесь делаешь! И меня ЭТО убивает... – Он снова запихнул сигаретную пачку в карман, прошелся вдоль капота автомобиля, потер рукой подбородок. – Возвращайся со мной... Ника печет печенье с марципаном. Можешь пожить у нас какое-то время... Не обязательно возвращаться домой, если не хочешь. – И глядя в глаза Ноя: – У тебя есть мы, Ной. Возвращайся, пожалуйста!

Ной покачал головой.

 – Не сегодня, дружище. Сегодня я должен быть здесь...

 – Но почему?!

 – Не знаю, в самом деле не знаю. Но так правильнее всего, я это чувствую... здесь, – он касается стиснутым кулаком левой стороны груди.

И Петер парирует:

 – Там у тебя ничего не осталось, ты сам говорил. После их гибели... помнишь?

Ной вскидывает на него горящие гневом глаза.

 – Черт возьми, Петер, кажется, я просил тебя, не заговаривать об этом! – Он обходит автомобиль и распахивает багажник. Выхватывает спортивную сумку со своими вещами и решительным шагом направляется к калитке.

Петер хватает его за рукав.

 – Поговори со мной, в конце концов, – просит он почти умоляюще. – Не держи все в себе. Поделись своим горем! Вот увидишь, тебе станет легче.

Ной шипит:

 – Быть может, я не хочу им делиться... Не хочу, чтобы мне становилось легче. Не хочу забывать!

 – Никто и не говорит, что ты должен забыть... Просто живи дальше! Не хорони себя вместе с ними.

Молодой человек дергает плечом, высвобождаясь.

 – Не тебе учить меня жизни, приятель. Я остаюсь! – Распахивает калитку и идет к дому.

 – Ной, – окликает его Петер, но он так и не оборачивается. Влетает в прихожую с гулко клокочущим сердцем... Пелена перед глазами кажется почти непроницаемой. Гнев подобен мрачному кокону, поглотившему его целиком!

Он замечает перепуганный взгляд Филис, стоящей у лестницы, хочет кинуть ей что-нибудь колкое, ранящее до глубины души... С трудом сдерживается. Роняет сумку на пол и идет в сторону оранжереи.

Подходит к ярко-красному «Кардиналу» и буквально кричит:

 – Я не должен был отпускать их одних... Я должен был находиться с ними в том автомобиле. Умереть вместе с ними! Лежать в гребаной промерзшей земле. Ничего не чувствовать и... – слезы душат его, не давая закончить гневную тираду, – не мучиться, как сейчас.

После этого он кидается в свою комнату и запирается в ней до самого вечера.

Лежит на постели, тупо уставившись в пустоту незнакомого дома... Исследует взглядом деревянные балки под потолком, пересчитывает количество бабочек на светло-голубой занавеске на окне, вслушивается в непривычно гулкую тишину, не заполненную гудками автомобилей и говором людских голосов.

Мир кажется вымершим...

Опустевшим.

… Он пробуждается от стука. Совсем тихого. Робкого.

 – Я оставлю ужин за дверью. Не дай ему остыть, хорошо? – Голос Филис заставляет его спустить ноги с постели и отпереть в целом незапертую дверь.

За дверью ее уже нет, только поднос с едой и два горшочка с розовыми кустами, теми самыми, что она предложила ему утром для эксперимента.

Ной вносит поднос в комнату и выделяет цветам место на прикроватном столике...

От подноса с едой идет умопомрачительный аромат овощного рагу, и он понимает, что голоден (впервые за долгое время по-настоящему голоден!): берется за ложку и начинает с аппетитом поглощать пищу.

Один из розовых кустов явно им недоволен, и Ной предупреждает укор:

 – Я один в комнате – могу есть, как хочу, – обращается он к нему. – Хоть голыми руками... Хоть лакать языком прямиком из тарелки.

Тот хочет возразить, только Ной переключает внимание на второй куст. Этот более благосклонен к нему, не глядит волком, подобно собрату...