Майор и хозяйка заброшенной фабрики

1

Трофим

— Чëрт бы тебя... зараза.

Я сказал это тихо. Сквозь зубы.

В спину жирной туше, которая ломилась сквозь ольшаник, только грязь из-под копыт веером.

Пуля ушла левее.

Я знал это ещё до выстрела — мушка дрогнула, когда секач рванул с места.

Третьи сутки без сна. Рука не та.

Я повторил по слогам, будто боров мог услышать. Будто ему было не насрать.

Вот сученыш.

Злость не ушла. Она гудела в крови, горячая, густая, как расплавленный свинец.

Я чувствовал её в пальцах — они ещё сжимали цевьё, хотя стрелять было уже не в кого. Чувствовал в челюсти — зубы стиснуты до скрипа. Чувствовал в паху — там всегда тяжелело после выброса адреналина.

Тело помнило бой. Тело хотело боя. А бой кончился, не начавшись.

В ЧВК с этим было проще. Там адреналин шёл в дело — в рукопашную, в зачистку, в короткую очередь. А здесь — стой в грязи и дыши.

Учись дышать заново, майор. Ты же за этим сюда шёл? За спокойной жизнью? Ну так получай.

Спокойная жизнь — это когда тебя, бывшего командира разведгруппы ЧВК «Шторм», в сухую уделала лесная скотина.

Трое суток я вёл этого борова. Трое суток он водил меня, как салагу.

То зажмёт в буреломе — не развернуться. То заведёт в болото по пояс. То просто исчезнет, будто растворится в майском тумане.

Не боров — дух леса, мать его.

Я сплюнул.

Губы солёные — пот, грязь.

В первую ночь я всё-таки достал его ножом. Чирканул. Думал — сдохнет. Не сдох. Теперь пойдёт кругами, путать следы. Или ломанётся к деревне, загрызёт чью-нибудь дворнягу. А хозяин дворняги припрётся ко мне с соплями: «Трофимыч, ты ж егерь, ты ж обещал...»

Егерь. Да.

Такие, блядь, у меня времена.

Ушёл в отставку, приехал в глушь, думал — буду лосей считать, воздухом дышать, книжки читать. А вместо этого — третьи сутки в грязи, как на боевом задании. Только враг тупее и злее. И не сдаётся.

Но завтра... Завтра, скотина лесная, я тебя добью.

А сейчас — озеро.

После трёх суток охоты я почти забыл, что я человек. Превратился в зверя, который идёт за зверем.

Озеро открылось внезапно. Чёрное, гладкое, без единой морщины. Только у берега рыба играла — круги расходились по воде, медленные, ленивые.

Май, тепло, а вода ещё холодная. То, что надо.

Я бросил ружьё на мох — так, чтобы под рукой.

Сапоги стянул. Куртка полетела на землю, штаны — туда же. Трусы прилипли к паху. Я стянул и их. Похуй. Чужих здесь не бывает. Мой лес, моё озеро.

Голый. Босой. Мокрый от пота.

Я вошёл в воду.

Холод — как лезвием по яйцам. До ломоты в зубах. До спазма.

Но я люблю это чувство. Люблю, когда тело орёт: «Ты охренел?!» — а ты идёшь глубже. Потому что после холода приходит тепло.

Это я усвоил ещё на чеченской, когда мне было чуть за двадцать и я думал, что весь мир — полигон.

Я поплыл.

Длинными, сильными гребками — на середину озера. Мышцы горели. Сердце молотило. Адреналин всё ещё гулял в крови, но уже не жёг, а грел. Как хороший коньяк.

Я перевернулся на спину. Вода держала.

Небо висело низкое, майское, всё в звёздной пыли. Тишина. Только где-то далеко ухала сова. И плеск рыбы у камышей.

Год назад я вышел в отставку. Купил домик в лесу. Оформился егерем. Думал — буду жить тихо, мирно, без выстрелов и крови.

Но кровь никуда не делась. Она всё ещё гудит в ушах по ночам. Всё ещё требует выхода.

Может, поэтому я и не спал трое суток, гоняя борова? Мне реально нужна эта охота? Нужен враг, даже если враг — просто тупая лесная зверюга.

Я фыркнул, перевернулся, нырнул с головой. Вода обожгла веки, залилась в уши, вымыла из башки лишние мысли.

Нахуй рефлексию. Я не психолог, я солдат. Есть озеро. Есть ночь. Есть тишина.

Это всё, что мне нужно.

Я вынырнул. Откинул волосы с лица. Борода намокла, стала тяжёлой. Капли стекали на грудь, на шрамы — мою карту боевых действий в рубцах.

И тут кусты на дальнем берегу взорвались треском...

Тело среагировало раньше мозга.

Мышцы сжались пружиной. Я рванул к берегу — не плыл, летел по воде. Вода кипела за спиной.

Дно.

Встал.

Пошёл — сначала по пояс, потом по колено, и с каждым шагом вода сползала, открывая тело.

Я не смотрел на одежду. Не смотрел на сапоги. Некогда одеваться.

Ружьё схватил и пошёл.

Давай. Покажись, животное.

Одно движение — и приклад в плече. Ствол в сторону кустов. Палец лёг на спуск.

Сейчас я из тебя мозги вышибу.

Шорох...

Адреналин ударил в кровь так, что потемнело в глазах. Я двинулся вперёд — бесшумно, как учил своих бойцов.

Перекат с пятки на носок.

Ветка не хрустнет. Лист не шелохнётся. Дыхание — ровное, глубокое. Сердце — сто ударов в минуту. Зрачки расширены. Каждая клетка тела поёт от боевой готовности.

Чую, что это ты. Кабан.

Ну давай, сука. Ну выйди.

Сегодня ты труп.

Ещё шаг.

Ещё. Я обходил кусты слева, чтобы ветер дул куда надо.

Я видел движение — кто-то большой продирался через шиповник. Неуклюже. Тяжело. Как раненый.

Во-во. Раненый. Я его точно задел в прошлый выстрел.

Я вскинул ружьё, поймал в прицел просвет между веток, и палец уже начал выбирать свободный ход спускового крючка...

— Нет! Не стреляйте! Пожалуйста! — женский визг.