Майор и тайна Чёрного Лесника

Глава 2. Артефакт из сарая или Гиперборея Calls!

Следующее утро началось для Антона с того, что он, потягиваясь, наступил босой ногой на что-то холодное, ребристое и отчаянно мистическое. Это было больно, неэстетично и пахло эфирными маслами. Нащупав рукой предмет, он узнал в нем «Кристалл Ясности» — обломок горного хрусталя величиной с добрый кулак, который Майор настаивал держать в изголовье для «отсечения ментального шума и гармонизации дельта-ритмов мозга».

— Ром! — крикнул Антон, выходя из комнаты и прихрамывая. — Твои инструменты для квантовой медитации атакуют меня! Мы договаривались: твоя магия — на твоей территории. Мои ноги — вне игры. Они предпочитают классическую физику, а не метафизику, особенно в пять утра!

Майор, застывший над газовой плитой и пытавшийся «настроить энергетику» чайника, повернув его на 3.14 градуса против часовой стрелки (число Пи, по его мнению, добавляло воде «вибрационной текучести»), отвлекся. В руке он сжимал деревянную ложку, которой помешивал в стоящей на соседней конфорке кастрюле нечто густое и зеленоватое.

— Это не атака, Антоха. Это синхронизация. Кристалл почувствовал твой нераскрытый потенциал. Он хочет помочь тебе выйти за рамки линейного восприятия. Это знак. Возможно, ты готов к получению информации через чакры стоп.

— Он хочет выйти за рамки моего пальца ноги. И у него это почти получилось, — проворчал Антон, поднимая кристалл. — Он у тебя что, живой? Ходит по ночам?

— Вся материя жива и обладает сознанием, просто уровень его разный, — философски заметил Роман, вдыхая пар от кастрюли. — Это каша «Утренняя заря Бодхисаттвы». На основе киноа, спирулины и щепотки пыльцы с тех самых петуний. Для ясности ума и легкости в теле.

— От одного ее вида легкость в теле гарантирована, — мрачно пошутил Антон, заглядывая в кастрюлю. — Особенно в районе желудка. У меня есть более проверенное средство для ясности ума — кофе. Черный. Без пыльцы и без Бодхисаттв.

За завтраком, состоящим из каши «Утренняя Заря Бодхисаттвы» (на вкус — подгоревшая трава с примесью надежды) и печенья, которое Роман настойчиво называл «печеньями судьбы» (они были твердыми, как судьба сапожника, и такими же безрадостными), Антон решился и выдвинул ультиматум. Он чувствовал, что если еще один день провести в этом храме безумия, его собственное инженерное сознание начнет давать сбои.

— Ладно, с реальностью, которая «крашнулась», я, может, и помогу разобраться, — начал он, отодвигая тарелку с недоеденной кашей. — Но с этим, — он махнул рукой вокруг, охватывая весь хаос хибары, от стопок книг до паутины проводов и засушенных лягушек в банке, — нужно разобраться в первую очередь. Здесь нельзя дышать, не вдохнув случайно какую-нибудь спору древнего гриба или идею о плоской Земле. Мне нужен кислород, а не миазмы алхимической лаборатории.

— Дышать — это вообще иллюзия, порожденная ограниченностью твоего восприятия трехмерного мира, — мудро заметил Роман, размахивая печеньем, как дирижерской палочкой. — Но я чувствую твою боль. Линейный ум требует порядка. Что предлагаешь? Ритуал изгнания хлама? Мы можем провести очищение огнем… хотя нет, в прошлый раз мы чуть не спалили гараж.

— Я предлагаю советскую классику: субботник. Без огня, без ритуалов, без привлечения стихий. Просто берем и выкидываем хлам. Начнем с сарая на заднем дворе. Там, я уверен, ты хранишь самые «ценные» экземпляры своей… коллекции.

Лицо Майора озарилось, будто он увидел не сарай, а врата в рай для падальщиков.

— Сарай! Точно! Антон, это же не сарай! Это капсула времени! Храм забытых артефактов! Там же дед хранил свои инструменты! Там каждая ржавая железка — проводник в прошлое, хранитель памяти предков! Там можно найти все: от отвертки до философского камня! Ну, или до его бюджетной версии — камня, который философски молчит.

— Проводник в прошлое — это ностальгия по детству и столбняк, если наступить на гвоздь, — парировал Антон, уже надевая рабочие перчатки, которые нашел на вешалке. Они были из замши и пахли ладаном. — Но давай уже. Правила простые: если предмет не представляет очевидной практической или исторической ценности — он летит в утиль. Если он странно пахнет, шевелится или на нем есть надписи на санскрите — тем более.

— Историческая и энергетическая ценность есть во всем! — воскликнул Роман, следуя за ним. — Вот смотри! — Он схватил со стола в прихожей зазубренную ржавую пилу. — Этой пилой дед пилил доски для моей первой колыбели! Она впитала энергию младенчества, невинности и древесной стружки! Ей можно… заряжать воду! Настаивать на ней целебные отвары!

— Ей можно заряжать мусорный бак, — твердо заявил Антон, отбирая пилу. — После того, как ты попытаешься зарядить ей воду, тебе понадобится не целебный отвар, а прививка от столбняка и курс антибиотиков. Идем.

Сарай встретил их величественным скрипом двери, который звучал как голос самого времени, если бы время болело астмой, и густым, сладковато-пыльным воздухом, пахнущим машинным маслом, старой древесиной, прошлым и немытой шерстью какого-то зверя. Антон, вооружившись двумя мешками для мусора и решительным видом, ощущал себя не столько археологом, сколько сапером на минном поле, состоящем из банок с непонятными соленьями («Это не соленья, это экспериментальные культуры плесени для опытов по телепатии!»), мотков проволоки и стопок журналов «Наука и жизнь», которые давно перестали быть про науку и жизнь, а про пожелтевшую бумагу и ностальгию по светлому будущему, которое так и не наступило.

Майор же вошел, затаив дыхание, с благоговением, с каким верующие входят в храм, а крысы — на склад сыра.

— Смотри, Антоха! Дедовский самогонный аппарат «Заря»! Целиком из меди! Это же чистая алхимия! Превращение свеклы в радость! В экстаз! В прорыв в четвертое измерение! Дед говорил, что после третьей стопки начинаешь видеть истинную сущность вещей! Однажды он видел, как кот читает газету «Правда»!

— В головную боль, белую горячку и проблемы с участковым, — безжалостно констатировал Антон, ставя агрегат в угол к прочему металлолому. — И кота, читающего «Правду», тоже можно объяснить без мистики. Особенно если это была не «Правда», а «Курочка Ряба». Следующий лот.