Майор и тайна Чёрного Лесника

Глава 9: Разрыв и откровения, или чай с привкусом конца света

Антон шел, не разбирая дороги, сгорбившись, как будто тащил на плечах невидимый мешок с гирями собственного разочарования. Он покинул развалины санатория, оставив Романа одного посреди обломков советского брутализма и руин их двадцатилетней дружбы. Каждое слово, выкрикнутое на той пыльной, пропитанной горем сцене, горело в его памяти раскаленной кочергой. Ярость, которая кипела в нем во время битвы, адреналиновый угар — все это схлынуло, оставив после себя лишь ледяную пустоту и странную, звенящую тишину в ушах.

Он всегда знал, что Майор — ходячая катастрофа, магнит для неприятностей, вселенский агент хаоса в потертых льняных штанах. Но как-то мирился с этим, списывая все на эксцентричность, проклятую творческую натуру гения-самоучки, который просто «не от мира сего». Это было частью его обаяния. Но понять наконец, что потусторонние силы существуют, и что та темная, страшная полоса в жизни его семьи, тот период необъяснимых бед, который он смутно помнил из детства, был не случайным стечением обстоятельств, а прямым следствием очередной безумной, ничем не обоснованной затеи друга… это было слишком. Переходило все границы. Ромчик не просто играл с огнем, он поджег чужой дом, а потом сделал вид, что просто проходил мимо.

Лес, еще недавно казавшийся враждебным и полным невидимых чудовищ, теперь был просто лесом. Безразличным, немым свидетелем человеческой глупости. Антон брел сквозь него, не замечая ни пения птиц, ни шелеста листвы под ногами, ни красоты солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны. Он был погружен в себя, в черный, липкий водоворот своих мыслей, прокручивая в голове годы дружбы, как старое, заезженное видео, пытаясь понять, где была та роковая точка бифуркации, в которой их пути разошлись так кардинально. Он, строивший свою жизнь на логике, расчетах, порядке и незыблемости законов физики. И Роман, строивший ее на вибрациях, потоках энергии, слепой вере в чудо и абсолютно разрушительном, как выяснилось, легкомыслии.

«Всегда он был таким, — думал Антон, сгорбившись. — Всегда. Чего стоит только тот случай, в третьем классе, когда решил, что может научить хомяка летать с помощью воздушных шариков с гелием и молитвы древним богам. И бедный Хома чуть не улетел в космос, а мы потом три часа ловили его по соседским балконам. А в четырнадцать, когда он пытался собрать «вечный двигатель» из старого магнитофона и папиных радиодеталей и чуть не спалил гараж. Тогда это было смешно. Немного страшно, но смешно. А теперь… теперь дело пахнет керосином и горем».

Всплывали и обрывки других воспоминаний. Как Рома прятал его от старшаков-хулиганов в своем сарае, завалив вход старыми одеялами, и они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, слушая, как те ищут их снаружи. Как он, Антон, единственный пришел к нему на день рождения в десятом классе, когда Ромчика бросила девчонка из-за его странностей, и они всю ночь просидели на крыше, по очереди пили одну банку дешевого энергетика и мечтали о будущем. Майор (он тогда еще не был никаким Майором) говорил, что откроет портал в другую реальность, а Антон — что построит самый быстрый самолет в мире. Они смеялись. Было хорошо. Было безопасно. Где тот мальчик? Куда он делся? Или он всегда был таким — красивой, но опасной иллюзией?

Спустя час бесцельных, уставших блужданий он выбрался на ухоженную поляну. На ней, словно картинка из идиллического туристического буклета, расположилась небольшая, но очень аккуратная частная туристическая база: несколько симпатичных деревянных домиков-бунгало, сложенное из дикого камня кострище, аккуратный навес с поленницей и даже скворечник в виде избушки на курьих ножках. У одного из домиков, на резной веранде, увитой диким виноградом, сидела Лада. Она чистила большую морковку, а у ее ног с выжидающим видом обосновалась рыжая пушистая лисица. Девушка не выглядела удивленной, словно ждала именно его и именно в таком, помятом и подавленном состоянии.

— Потерялся? — мягко спросила Лада, бросая морковку лисице. Та ловко подпрыгнула, поймала оранжевый корнеплод в воздухе с акробатической грацией и скрылась в кустах. Девушка вытерла руки о простой холщовый фартук. — Или нашел то, что не искал? Иногда самые важные находки делаются, когда просто заблудился.

Антон только устало махнул рукой и повалился на свободное кресло-качалку, которое жалобно заскрипело под его весом.

— Второе. Однозначно второе. Нашел старые грабли, на которые наступил снова, хотя вроде бы должен был помнить, как это больно.

— Выглядишь так, будто на тебе пахали сразу несколько колхозов имени Ленина, — заметила она, окидывая его взглядом, полным не столько жалости, сколько понимания. — Заходи, я как раз чай собиралась заваривать. С мятой и иван-чаем. Успокаивает нервы лучше любого самогона.

Антон не стал отказываться. Тепло маленькой, уютной кухни с видом на лес, густой аромат трав и спокойное, безмятежное присутствие Лады действовали на него лучше любого транквилизатора. Он сидел за простым деревянным столом, покрытым ситцевой скатертью, и молча смотрел, как она ловко управляется с глиняным заварным чайником. В этой простой, обыденной сцене была какая-то невероятная, исцеляющая нормальность.

— Вы поссорились, — это был не вопрос, а тихая, безоценочная констатация факта, как констатируют смену погоды.

Чернов горько усмехнулся, вертя в руках деревянную солонку в виде медвежонка.

— Мы не поссорились. Мы… мы взорвали мост, который строили двадцать лет. С запасом прочности, как мне казалось. Он никогда не думает о последствиях, Лада. Никогда. Для него все это — увлекательная игра, большое приключение, квест. А то, что в этой игре могут быть реальные, живые, страдающие люди, что можно сломать чужую жизнь одним неосторожным движением, ему и в голову не приходит. Он живет в своем выдуманном, ярком мире, а расплачиваться за его фейерверки почему-то приходится тем, кто рядом.

Он выложил ей все. Про битву в санатории, забытый ключ ветра, ту самую спиритическую доску, сработанную из крышки от унитаза и разлинованную маминой помадой. Говорил долго, сбивчиво, выплескивая наружу всю горечь и обиду, которые копились, как плотина, и вот наконец прорвались. Лада слушала молча, не перебивая, и в ее зеленых, бездонных глазах было столько спокойного сочувствия, что Антону стало немного не по себе. Он не привык к такой… глубине. Он привык все раскладывать по полочкам, а здесь полочки ломались.