Майор и тайна Чёрного Лесника

Глава 13: Слеза Лады, или Почему отменилось свидание в кофейне «У пропасти»

Последний луч заходящего солнца, похожий на щедрый мазок оранжевой акварели по фиолетовому полотну неба, дрогнул на вершине дольмена и исчез. Светило, казалось, поспешно ретировалось, не желая быть свидетелем грядущего безобразия. На вершине горы воцарились густые, бархатные, подозрительно тихие сумерки. Воздух застыл, став плотным и сладковатым, как забродивший компот. Давление скакало так, что у Антона закладывало уши.

Трое суток, отпущенных мшистым старцем на спасение мира, истекли. Ветер, еще мгновение назад наигрывавший в расщелинах скал сложную симфонию, стих, словно дирижер внезапно умер. Наступила абсолютная, давящая тишина, в которой собственное сердцебиение Антона звучало как барабанная дробь на похоронах карлика — громко, нелепо и очень тревожно.

— Ну что, — прошептал Майор, и его шепот прозвучал как крик в этой гробовой тишине. — Пора начинать наш... э-э-э... заключительный аккорд. Финальный акт. Апогей перформанса.

— Ты про ритуал? — уточнил Антон, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. — Или ты уже дал ему название, как своему новому ландшафтному проекту?

— Пора, — сказала Лада. Ее голос был спокоен, но в нем слышались стальные нотки, словно она готовилась не к мистическому обряду, а к сложной хирургической операции.

Они подошли к центральному камню алтаря — плоскому, отполированному до зеркального блеска тысячелетиями непонятно чего, гигантскому «столу», как окрестил его Антон. Майор с благоговением, словно священник, возносящий чашу, водрузил на него артефакты. Камень Плодородия тут же отозвался ровным, успокаивающим зеленоватым свечением, похожим на свет дорогой люминесцентной брелок-игрушки. Ключ Ветров завибрировал, издавая тихий, высокий гул, словно разогреваясь перед концертом.

— Отлично, — пробормотал Майор. — Энергетический резонанс нарастает. КПД процесса пока на уровне старого самовара, но мы над этим работаем.

— Что, собственно, дальше? — спросил Антон, его голос был неестественно высоким от напряжения. — У нас все еще нет третьего ингредиента. Нет Слезы. Мы как повара на кухне «Мишлен» без трюфелей. Будем делать вид, что все по плану?

— Мы начнем ритуал призыва! — объявил Майор, с торжественным видом извлекая из-за пазухи потрепанный, заляпанный воском дедовский дневник. (Антон мысленно поинтересовался, когда он успел сбегать за ним и не пора ли уже вызывать санитаров). — Покажем лесу, что мы здесь! Что мы готовы к диалогу! Мы зажжем свечу в окне вселенной! А остальное... остальное подскажет сердце! Или, на худой конец, интуиция! — Он лихорадочно пролистал дневник. — Так... страница про «обряды весеннего равноденствия»... нет... «заговоры на урожай свеклы»... мимо... А, вот! «Для умиротворения буйных духов местности»! Идеально!

Он положил ладони на камень рядом с артефактами, закрыл глаза, нахмурил лоб в концентрации и начал читать. Слова, которые лились из его уст, оказались на непонятном языке, напоминавшем смесь церковнославянского, латыни и матерного языка строителей, с вкраплениями явно придуманных на ходу слов вроде «оммара-кадбара-вибра» и цитат из Карлоса Кастанеды.

Но что-то начало происходить. Воздух вокруг дольмена действительно загустел, стал вязким, как кисель. Камень под их ладонями потеплел. Антон чувствовал, как по его руке, прижимающей Ключ ветра к алтарю, бегут мурашки странной, щекочущей силы. Он видел, как зеленый свет от Камня Плодородия становится ярче, и на древних плитах дольмена проступают и начинают слабо светиться давно забытые руны. Одна из них, как заметил Антон, была поразительно похожа на смайлик.

— Рома, — прошептал он, — у меня такое ощущение, что мы включаем какой-то древний, божественный интернет... и у него очень долгий пинг.

— Молчи! — прошипел Майор, не прерывая своего «оммара-кадабра». — Я настраиваюсь на частоту! Ты своими техногенными вибрациями все сбиваешь!

И в этот самый момент тьма обрушилась на них.

Это была не просто ночь. Это было физическое, осязаемое существо. Оно не пришло с неба и не поднялось от земли — просто родилось из самой тишины, из неподвижного воздуха, как плесень на забытом в холодильнике сыре. Мгновение — и вершина горы погрузилась в непроглядный, черный-пречерный мрак, который поглотил свет звезд, сияние артефактов и, что самое обидное, последние остатки здравого смысла в голове Антона. Тишина сменилась оглушительным, первобытным ревом, похожим на треск тысяч ломающихся деревьев, скрежет тормозов поезда и звук рвущейся в клочья логики.

Из этой живой, пульсирующей тьмы соткался Черный Лесник.

Он был огромен. Выше самых высоких сосен, выше дольмена, его голова терялась в черном мареве неба. Он не был монстром в привычном понимании. Это был вихрь из спрессованных теней, корней-щупалец, осколков скал, обломков срубленных деревьев и чистой, концентрированной, безоговорочной ярости. В его клубящемся, бесформенном силуэте не было глаз, но Антон чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, давящий, полный вековой, непробиваемой ненависти ко всему живому и особенно к тому, что носило блестящие часы.

Прежде чем они успели среагировать — а реакция их в данный момент ограничивалась стоянием с открытыми ртами — из массы Лесника выстрелило черное, похожее на хлыст щупальце. Но оно нацелилось не на Майора, бормочущего свои «вибры», и не на сияющие артефакты. Оно ударило в Антона.

Удар был не физическим в привычном смысле. Теневые путы, холодные и липкие, как нефть, обвились вокруг него, парализуя мышцы, высасывая тепло и силы. Его подняло в воздух, как тряпичную куклу, брошенную разгневанным ребенком. Мир сузился до одной точки — до ревущей, клубящейся тьмы перед ним. Он не чувствовал боли, только леденящий холод, проникающий в кости, в мозг, в самое сердце. Он не мог пошевелиться, не мог закричать, мог только ощущать, как его жизненная энергия и радость утекают в эту ненасытную пустоту, питая монстра.

«Вот и все, — промелькнула у него обреченная мысль. — Конец. Даже “Игру в Кальмара” до конца не посмотрю. А кофе... я так и не выпил нормального кофе...»