Майор, стажёры и болтливый домофон

Глава 6. Теснота, пыль и старые чувства

Ползти за полковником из центрального аппарата МВД по узкой вентиляционной шахте — это, доложу я вам, отдельный вид мазохизма, не прописанный ни водном уставе. Особенно когда полковник одет в кашемировое пальто цвета «беж», а ты в куртку, которая помнит ещё президентство Медведева.

Внутри было темно, тесно и пахло технической химией, пылью и, почему-то, жареными семечками. Видимо, монтажники, прокладывавшие эту трассу, тоже не чурались простых человеческих радостей.

— Истомина, — глухо донеслось спереди, сопровождаемое шуршанием дорогой ткани об оцинкованное железо. — Если я задохнусь здесь от клаустрофобии, передай в кадры, чтобы меня уволили задним числом. Не хочу, чтобы в некрологе написали: «Скончался в трубе, спасая шпица».

— Не дрейфь, Витя, — отозвалась я, толкая его в подошву лакированного ботинка, который сейчас скользил по металлу, как корова на льду. — Тут тяга хорошая. И потом, ты же хотел быть ближе к народу? Вот она, народная тропа. Узкая, грязная и ведёт в неизвестность.

Мы проползли ещё метров пять. Агеев кряхтел, я молчала, экономя дыхание. Внезапно впереди раздался противный треск рвущейся ткани, и Витя замер.

— Чёрт! — прошипел он с такой болью в голосе, будто ему только что оторвали руку, а не элемент гардероба. — Пуговица! Зацепилась за этот грёбаный саморез!

— Это карма, Витя, — хмыкнула я, упираясь лбом в его пятку, чтобы передохнуть. — Система мстит тебе за Мальдивы. Она, знаешь ли, не любит, когда кто-то слишком выделяется из серой массы.

— Это не карма, это халатность застройщика, — огрызнулся он, пытаясь высвободиться. — Торчащий саморез в элитном жилье… Я их засужу.

— Ага, в ЕСПЧ напиши. На бересте.

Мы застряли. В буквальном смысле. Агеев пытался отцепиться, не порвав пальто окончательно, а я лежала в темноте, слушая гул далёкого вентилятора, и вдруг почувствовала, как реальность поплыла.

Темнота. Теснота. Запах пыли. И Витя рядом.

— Помнишь? — тихо спросила я, и мой голос эхом отразился от жестяных стенок.

Агеев перестал возиться.

— Что? — его голос прозвучал глуше и мягче.

— Третий курс. Январь. Лифт в девятой общаге. Мы застряли между третьим и четвёртым. Ты тогда вёз мне конспекты по судебной медицине, а я банку маминых огурцов.

В шахте стало тихо. Даже ветер, казалось, перестал выть.

— Помню, — ответил он через паузу. — Мы просидели там четыре часа. Лифтёр дядя Вася ушёл в запой и отключил телефон.

— Мы опоздали на пересдачу по криминалистике, — продолжила я, глядя в темноту перед собой. — Декан тогда орал так, что у него вставная челюсть выпала.

— А мы смеялись, —в голосе Виктора проскользнула улыбка. — Как идиоты. Сидели на полу, ели твои огурцы руками и смеялись.

— Мы тогда решили пожениться, — сказала я. Слова вылетели сами, легко, словно ждали этого момента двадцатьлет. — Прямо там, в лифте, пахнущем кошачьей мочой и огурцами. Ты сказал: «Светка, если мы выживем здесь, то выживем везде».

Витя завозился, наконец-то отрывая несчастную пуговицу с «мясом».

— Я был молодым и романтичным дураком, — буркнул он, но без прежнего пафоса. — Думал, что любовь побеждает всё. Даже сопромат и нищету.

Мы снова поползли. Медленно, плечом к плечу, насколько это позволяла ширина короба. Теперь этот путь казался нам туннелем времени.

— Почему ты тогда ушёл? — спросила я. Этот вопрос я задавала себе тысячу раз, глядя в потолок своей хрущёвки. Но ему — никогда. — Испугался бытовухи? Того, что придётся всю жизнь есть огурцы и ездить на трамвае? Или моей мамы, которая называла тебя «интеллигентом вшивым»?

Впереди тяжело вздохнули.

— Не мамы, Свет. Твоя мама была святой женщиной, хоть и с характером бультерьера. Я испугался… болота.

— Болота? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается старая, колючая обида.

— Я смотрел на наших преподов. На оперов, которые приходили к нам с лекциями. Уставшие, злые, в дешёвых костюмах. Они бухали, чтобы забыть то, что видели днём. Я не хотел стать таким. Я хотел… изменить систему. Сверху. Стать тем, кто пишет правила, а не тем, кто разгребает последствия их нарушения.

— И как? — ядовито поинтересовалась я, сдувая прядь волос, упавшую на глаза. — Изменил? Стало лучше? Вон, посмотри на «умный дом». Твои правила загнали людей в консервную банку.

Он остановился снова. На этот раз не из-за пуговицы.

— Нет, — его голос звучал глухо и честно, как приговор. — Я не изменил систему, Света. Система изменила меня. Она перемолола того парня из лифта, одела его в дорогие шмотки, научила пить односолодовый виски и говорить слова вроде «синергия» и «деэскалация». Я стал частью механизма. Дорогой, смазанной, но шестерёнкой.

Честно говоря, мне стало его жаль. Это был не тот высокомерный сноб, который вышел из правительственного седана, полчаса назад. Это был Витя. Мой Витя, который просто заблудился в коридорах власти.

— А ты… — продолжил он, и я почувствовала, что он улыбается, хоть и не видела его лица. — А ты осталась прежней, Светка. Ты копалась в этой грязи снизу, но грязь к тебе не прилипла. Ты колючая, вредная, саркастичная язва. Но ты настоящая.

— Звучит как диагноз, — усмехнулась я, хотя в горле встал ком. — «Хроническая естественность с осложнением в виде ипотеки».

— Это комплимент, дура, — беззлобно отозвался он. — Ты как эта вентиляция. Неудобная, пыльная, и с тобой тесно. Но без тебя этот лощёный дом просто задохнётся.

Я молчала. Сравнение с вентиляционной трубой было, пожалуй, самым странным комплиментом в моей жизни, но от Агеева это звучало почти как признание в любви.

— Сочту за комплимент, — проворчала я, чтобы сбить градус сентиментальности. — Хотя, если ты ещё раз назовёшь меня пыльной, я укушу тебя за лодыжку. И скажу, что это была служебная необходимость.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул он. — Ладно, ползём, «настоящая» ты наша. А то у меня колени уже стёрлись до костей. Брюки за двести тысяч, между прочим.