Майор, стажёры и болтливый домофон

Глава 9. Спасение замерзающих

Вечер опустился на город тяжело, как крышка гроба на надежды коммунальщиков разгрести эти сугробы до мая. Оцепление вокруг «Небесных садов» потихоньку снимали. Элитный дом, ещё час назад бывший неприступной цифровой крепостью, теперь выглядел как побитый жизнью, но всё ещё пафосный торт, с которого слизали крем.

У подъезда царила суета, достойная финала бразильского сериала. Застройщика, господина в дорогой дублёнке, который ещё утром считал себя хозяином жизни, аккуратно паковали в наш раздолбанный «УАЗик». Он рыдал, размазывая сопли по дизайнерскому шарфу, и умолял отвезти его в «Кресты» или «Бутырку», куда угодно, лишь бы там не было японских унитазов с функцией анализа личности. Видимо, психологическая травма от собственного детища оказалась глубокой.

Чуть поодаль, в свете софитов местных телеканалов, сиял полковник Сидорчук. Он раздувался от важности так, что я боялась, как бы у него пуговицы на кителе не отстрелили оператору глаз.

— Да, операция была сложнейшая! — вещал он в подставленные микрофоны, картинно хмуря брови. — Пришлось применить инновационные методы психолингвистического взлома, разработанные мной лично в ходе многолетней практики. Мы вступили в интеллектуальную дуэль с искусственным разумом и, как видите, победил разум отечественный, милицейский!

Я хмыкнула, доставая из кармана пачку ментоловых жвачек. Единственная роскошь, которую я себе позволяла. «Интеллектуальная дуэль», надо же. Если бы журналисты узнали, что всё «супероружие» заключалось в топоте полковничьего ботинка и детском стишке про шишку, Сидорчука бы подняли на смех даже голуби на памятнике Ленину.

Разжевав подушечку, в надежде унять нервную дрожь, я даже не обратила внимание, что ко мне кото-то подкрался.

— Дай и мне, что ли.

Я обернулась. Рядом стоял Виктор. Он уже успел немного привести себя в порядок: застегнул пальто так, чтобы скрыть дыру на брюках, протёр очки и пригладил волосы. Но в глазах у него всё ещё плескалась та самая усталость человека, который заглянул в бездну абсурда и бездна ему подмигнула. Молча протянула ему пачку.

— Ментол? Серьёзно, Света? Это же вкус зубной пасты. На рынке такой огромный выбор, я берёшь «это».

— А ты чего ожидал? Вкус бубль-гум или сладкая вата? У нас тут провинция, Витя. Мы берём то, что перебивает запах безысходности.

Мы стояли у капота его чёрного служебного седана, который урчал двигателем, как сытый зверь. Вокруг бегали люди, мигали мигалки, лаяли собаки, кажется, Пуся всё-таки цапнул Баширова, и теперь сержант требовал сатисфакции, а мы были в каком-то вакууме. В тишине, созданной двумя людьми, которым есть что сказать, но лучше промолчать.

— Я удалю запись, — сказала я, глядя, на всё происходящее вокруг. — Коля уже форматнул диск в серверной. Никто не узнает, как полковник Агеев читал про шишку, которая отскочила прямо в лоб. Твоя репутация чиста, как слеза комсомолки.

Виктор посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Сквозь линзы очков я видела в его глазах отражение синих проблесковых маячков.

— Спасибо, — тихо произнёс он. — Не за репутацию. А вообще. За то, что не бросила там в трубе.

— Своих не бросаем, — я пожала плечами. — Даже если свои носят трусы в горошек и получают зарплату, на которую можно купить весь мой подъезд.

Он усмехнулся, но улыбка вышла грустной.

— Света… — он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я здесь до завтрашнего вечера. У меня номер в «Гранд Отеле». Может, поужинаем? Согреемся. Вспомним… общагу.

Его голос звучал мягко, обволакивающе. И это было настоящим искушение. Стоять здесь, на морозе, в тонкой куртке, зная, что дома ждёт пустой холодильник и кот, который снова нассал мимо лотка — или сесть в эту тёплую машину, поехать в лучший ресторан города, пить вино и делать вид, что последних двадцати лет не было. Что мы просто студенты, которые выросли и добились успеха.

Я посмотрела на него. На его идеальный профиль, на дорогие швейцарские часы, выглядывающие из-под манжета. На это чёртово кашемировое пальто, которое даже после ползания по вентиляции выглядело лучше, чем вся моя жизнь.

Вентиляция сблизила наши тела. Мы ползли плечом к плечу, дышали одной пылью, смеялись над одним идиотизмом. Но вентиляция — это просто труба. А жизнь — это сложная схема, и наши схемы давно распаяны на разных платах.

Я бросила жвачку в сугроб.

— Не надо, Витя.

— Почему? — он нахмурился, и эта морщинка между бровей сделала его похожим на обиженного ребёнка. — Между нами вроде искра была. В серверной. Когда мы орали этот стишок.

— Это была не искра, Витя. Это было статическое электричество, — я вздохнула, пряча руки в карманы, чтобы он не видел, как они дрожат. — У тебя самолёт завтра. У меня рапорт на пять страниц и планёрка у Сидорчука, где он будет три часа рассказывать, какой он герой. У тебя в Москве приёмы, министры и бывшая жена-модель, с которой ты всё равно сойдёшься, потому что вы из одного теста.

— При чём тут жена? — он попытался взять меня за руку, но я отступила.

— При том. У меня кот, старая «Нива», которая в минус тридцать заводится только с пинка и матерного слова, и работа, от которой нормальные люди бегут через год. Мы из разных экосистем, полковник. Твоя прошивка не совместима с моей. Попытаешься установить — система рухнет. Опять.

Он молчал, глядя на меня сверху вниз. Снежинки падали на его воротник и не таяли.

— Ты всё ещё любишь меня? — спросил он вдруг. Прямо. В лоб. Как тогда, в лифте.

Сердце предательски ёкнуло. Врать ему было бессмысленно. Врать себе ещё глупее.

— Я люблю того парня из общаги, — честно сказала я, глядя ему в глаза. — Того, который носил растянутый свитер, читал мне Бродского и не боялся испачкать руки. Того, кто хотел менять мир, а не подстраиваться под него.

— Я всё тот же, Света! — с жаром воскликнул он.

— Нет, Витя. Ты — полковник Агеев. Ты хороший мужик, правда. Но я тебя просто уважаю. За то, что ты не струсил и полез в трубу. И за то, что умеешь громко читать стихи, когда прижмёт. Это ценный навык. Но для ужина… этого мало.