Майор, стажёры и пропавший гусь

Глава 8. Митя, где логика?

В моём кабинете стоял густой, кислый запах поражения. Так пахнет в раздевалке проигравшей футбольной команды или, может, промокшая под дождём бездомная собака. Мы сидели, как три такие собаки, каждый в своём углу, и молча переваривали наш оглушительный провал. Лиза, мой вечно восторженный стажёр, обычно порхающая по отделу как бабочка на кофеине, сдулась, будто дешёвый китайский шарик. Её грандиозные домыслы о шпионских теориях и международном заговоре с гусём в главной роли разбилась о суровую реальность в виде дарственной. Теперь она просто сидела, уставившись в стену, и, кажется, переосмысливала всю свою жизнь и веру в детективные сериалы. Коля, второй мой «подарок» от полицейской академии, на удивление, молчал. Он не отпускал своих обычных едких комментариев и не пытался взломать Пентагон со своего смартфона, что уже было подозрительно. Он просто сидел, развалившись в кресле, и с абсолютно непроницаемым лицом смотрел в экран ноутбука.

А я… я пила чай. Дешёвый, из пакетика, без сахара. Горький, как наша доля. Это был мой единственный якорь в этом бушующем море абсурда. Я вспоминала эти две бумажки, которые нам сунул под нос этот лощёный циркач Альбини, — и мой мозг, закалённый двадцатью годами службы, отказывался совмещать дарственную и заявление о краже. Они не могли существовать в одной вселенной. Это было как пытаться собрать пазл из двух разных коробок, причём на одной нарисованы котята, а на другой — схема ядерного реактора.

— Не сходится, — наконец произнесла я в звенящей тишине, просто чтобы её нарушить. — Совсем ничего не сходится. Профессор пишет заявление, что у него украли любимую птичку. А через пару недель он эту же птичку дарит предполагаемому похитителю в знак «глубокой признательности». Где логика?

— Может, он его простил? — тихо, почти шёпотом, предположила Лиза, не отрывая взгляда от облупившейся краски на стене. — Ну, знаете, как в фильмах… Похититель и жертва проникаются друг к другу симпатией… Стокгольмский синдром! Только гусиный!

Я медленно повернула к ней голову и посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, который обычно применяла на допросах.

— Сафонова, если бы у гусей был стокгольмский синдром, они бы до сих пор дружили с динозаврами. Иди лучше проверь, не закипел ли чайник. И не возвращайся, пока не придумаешь версию хотя бы на два процента менее идиотскую. Подумай, может, гусь его шантажировал?

Лиза понуро встала и поплелась к нашему древнему чайнику, который шумел, как взлетающий истребитель. Я откинулась на спинку своего скрипучего кресла, которое скрипело в унисон моим мыслям, и уставилась на синий огонёк умной колонки на моём столе.

— Митя, — устало позвала я. — А у тебя есть версии? Ты же у нас самый умный. Проанализируй ситуацию.

Синий огонёк задумчиво мигнул.

— Анализирую, Светлана Игоревна, — произнёс ровный синтезированный голос. — Входные данные противоречивы. Заявление о хищении объекта «гусь Геннадий» и акт дарения того же объекта одному и тому же лицу. Вероятность логической ошибки в действиях профессора Орлова составляет девяносто три процента. Возможные причины: когнитивные нарушения, возрастные изменения мозга, амнезия, биполярное расстройство.

— Спасибо, Митяй, это я и без тебя знала, — проворчала я. — А что-нибудь нетривиальное можешь предложить? Что-нибудь за гранью банальной логики первокурсника полицейской академии?

Митя помолчал, видимо, копаясь в своих цифровых чертогах разума.

— Существует альтернативная гипотеза с вероятностью ноль целых три сотых процента, — наконец сообщил он. — Объект «гусь Геннадий» мог обладать примитивной формой самосознания и манипулировать обоими людьми для достижения собственных, неизвестных нам целей.

Я уставилась на колонку. Из угла, где сидел Коля, донеслось тихое хмыканье.

— То есть, ты хочешь сказать, что гусь сам всё это подстроил? — уточнила я, чувствуя, как мой мозг начинает медленно закипать.

— Это одна из маловероятных, но возможных интерпретаций имеющихся данных, — бесстрастно подтвердил Митя.

— Митя, может, гусь сам от себя ушёл? — я перешла на совсем уже абсурдный тон, входя во вкус. — У него кризис среднего гусиного возраста? Он решил бросить всё, уйти в закат, сменить имя и начать новую жизнь где-нибудь в тёплых краях?

— Анализ миграционных путей водоплавающих птиц показывает, что для тулузской породы не характерны спонтанные перелёты в южные широты, — всё так же серьёзно ответил Митя. — Однако теория о возрастном кризисе не лишена оснований. Рекомендую проверить, не оставлял ли объект «гусь Геннадий» предсмертной записки или прощального помёта с зашифрованным посланием.

Я закрыла лицо руками. Всё. Приехали. Я, майор полиции с двадцатилетним стажем, обсуждаю с говорящей консервной банкой экзистенциальный кризис пропавшего гуся. Это было даже не дно, это был уже центр Земли.

И тут оглушающую тишину нарушил спокойный голос Коли.

— А фонд-то липовый.

Он сказал это так обыденно, будто сообщил, что на улице снова пошёл дождь. Я медленно опустила руки и посмотрела на него. Лиза замерла с чайником в руках, рискуя обварить себе ноги.

— В смысле «липовый»? — переспросила я. — У него все документы в порядке. Регистрация, печати. Я сама видела.

— Документы настоящие, — Коля лениво повернул к нам экран своего ноутбука. — А фонд — нет.

Мы с Лизой, как по команде, подошли ближе. На экране была какая-то сложная схема со стрелочками, цифрами и названиями непонятных фирм.

— Я тут покопался немного, пока вы гусиные кризисы обсуждали, — он ткнул пальцем в одну из строчек. — «Фонд защиты цирковых животных». Зарегистрирован, как и положено, в Минюсте. Всё чисто. Вот только одна маленькая деталь.

Он увеличил часть экрана.

— Фонд был создан ровно за месяц до пропажи гуся.

Я уставилась на дату. И правда.

— И что? — не поняла Лиза. — Может, это просто совпадение.

— Совпадение? — Коля усмехнулся своей фирменной усмешкой. — Лиза, в нашем деле не бывает совпадений. Бывают только плохо продуманные операции. А теперь, внимание, фокус.