Майя и Наташа

Пролог

Ленинград, август 1941 года

В пятницу на улице недалеко от Невы, на не заправленной кровати в бесцветной коммунальной квартире, корчилась от боли совсем молодая женщина.

Акушерка, сидя в углу и подперев подбородок рукой, ждала, когда можно будет подхватить ребенка - двух детей, когда немцы постучат в дверь города.

Акушерка пережила потерю двух мужей и пятерых детей и уже стала свидетелем двух войн.

Она принимала роды в канавах, борделях и тюрьмах.

И все же она не могла представить себе худшего начала материнства, чем этот день, в этой конкретной комнате, и ей было жаль маленькую белокурую женщину, корчившуюся на кровати, которую звали Елизавета.

Елизавета была танцовщицей, и ей было привыкать к боли.

Однажды, выступая с балетом имени Кирова, она растянула связки возле правой лодыжки и все же закончила свое соло, и сам Сталин стоя аплодировал ей, когда она, прихрамывая, уходила со сцены.

Но акушерке казалось, что чем ближе Елизавета подходила к тому, чтобы произвести на свет своих детей, тем больше она отдалялась от этого. Она брыкалась и напрягалась, как будто хотела вылететь из своего тела и оставить все — и всех — позади.

Её взгляд метался от одной стены к другой. У нее был такой вид, словно она потеряла где-то в этой комнате свою душу, и она снова принадлежала бы ей, если бы она только смогла её найти.

Её выцветшая голубая ночная рубашка, одолженная у сочувствующей соседки из соседнего коридора, когда живот Елизаветы слишком раздулся, чтобы носить собственную, была слишком велика и свисала с одного плеча.

Как только акушерка велела Елизавете тужиться, по улице прогрохотал танк, и кровать задрожала.

Мужчины и женщины Ленинграда, которые все лето рыли рвы и укрепления вокруг города, были предупреждены за два дня до этого, чтобы они готовились к бою или бегству.

Пока Елизавета рожала, все остальные в городе собирали вещи, готовились или носились на всех парах между ними.

В воздухе пахло горячим пеплом и паникой.

И именно поэтому никто не поздравил Елизавету, когда начались последние схватки и ее дочери были переданы в костлявые руки акушерки.

Это были прекрасные малыши — добрые и крепкие, с громкими, страстными криками, из тех младенцев, которые могут выдержать все.

Акушерка видела достаточно тяжелых родов, чтобы быть благодарной за хорошие, но у нее не было никаких добрых пожеланий.

Она взглянула на раскрасневшуюся молодую мать и снова почувствовала жалость к ней, оставшейся с двумя младенцами, в одиночестве, когда вторжение дышит им в затылок.

Она положила младенцев на руки их матери и попыталась придумать, что бы такое подходящее сказать.

Но когда появился послед и акушерка наклонилась, чтобы перерезать пуповины, у нее начала болеть старая рана на спине, и острота этого ощущения превратила жалость в раздражение.

Она пробормотала только, что постельное белье нуждается в стирке, и где она найдет мыло в такое время?

Соседи Елизаветы, которые слышали все роды через тонкие стены коммунальной квартиры, были не лучше.

Все они качали головой над судьбой Елизаветы.

Родить одного ребенка в те времена было несчастьем, а двоих - халатностью.

А вот смотритель дома, пожилой мужчина из квартиры через три дома, проникся симпатией к маленькой танцовщице.

Услышав первые крики малышей, он собрался перекреститься в ответ, но тут над головой прожужжал самолет, и пальцы его замерли над ключицей, а сам он в страхе нырнул под кровать - это было самое близкое к благословению, которое Елизавета получила в тот день.

Акушерка, переживая за свою семью и желая скрыться от впалых глаз Елизаветы, торопливо собрала вещи.

Позже, распаковывая вещи, она поймет, что забыла острые ножницы.

Младенцы всё ещё лежали там, куда их положила акушерка, копошась в поисках первой пищи, и Елизавета не сделала ни единого движения, чтобы помочь им.

Она смотрела прямо перед собой, словно роды сделали ее слепой.

Акушерка встала, чтобы уйти, и перед тем, как закрыть дверь, Елизавета бросила на нее взгляд, от которого у нее свело живот.

Акушерке следовало остаться подольше.

Не стоит оставлять новоиспеченных матерей одних: никогда не знаешь, что они могут натворить.

Она должна была хоть как-то утешить.

Но чем можно утешить женщину накануне войны?

Акушерка знала, что ни эту мать, ни ее детей не ждёт счастливая судьба, и хотела остаться и помочь, но дома ждала ее собственная семья.

Чтобы дать себе силы уйти, она скрепя сердце сказала: "Если бы только ты держалась подальше от неприятностей", а затем повернулась и захлопнула дверь.

Елизавете было девятнадцать лет, и у нее не было семьи.

Её родители, как и многие другие, были убиты в 37-м году, отправлены в ГУЛАГ по ложному обвинению в подстрекательстве к мятежу; бабушка и дедушка погибли от шального выстрела во время революции.

Она была единственным ребенком, а теперь осталась одна, с двумя собственными детьми.

Самыми близкими родственниками для нее были ее коллеги-танцоры из Кировского балета, но даже этих заменителей у нее не было.

В то утро, на первом занятии труппы, было объявлено, что вся труппа — танцоры, швеи, оркестр и все остальные — вечером будет эвакуирована в Молотов вместе со всеми студентами и преподавателями Академии балета имени Вагановой, балетной школы имени Кирова.

Пока дочери Елизаветы плакали в унисон с воем сирен на улице, все ее коллеги-танцовщицы укладывали самое необходимое в вещевые мешки и чемоданы и готовились к эвакуации вместе со всеми правительственными чиновниками, которых государство сочло слишком важными, чтобы умирать.

Театр имени Кирова был гордостью Советского Союза, ведущей балетной труппой в мире, и Елизавета когда-то была его самой многообещающей танцовщицей.

В то время как даже талантливые балерины преуспевают в какой—то одной специальности — у некоторых тела созданы для прыжков, быстрых пируэтов или длинных, извилистых арабесок, - Елизавета, пожертвовавшая своим детством в театре Вагановой, казалось, была готова овладеть всеми этими навыками.