Маленькая История

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДУРНАЯ СЛАВА. ДОРОГА НА ЖЕНЕВСКОЕ ОЗЕРО.

Солнце стояло уже высоко над Савойскими горами, но утренняя свежесть еще держалась в тени каштанов, коими густо обсажена была дорожка, ведущая к пансиону мадам Шене. Я сидел на скамейке, в конце этой дорожки, откуда открывался вид на всю гладь Женевского озера, неподвижную ныне и сияющую тою холодною, почти металлической синевой, которая так несвойственна нашим мутным, задумчивым русским рекам. Четвертый месяц я здесь, в Швейцарии, в этом Понсеоне, и, признаться, начинаю уже скучать той особенной, ленивой скукой, которая хуже всякого недуга, ибо она не мучит, но тянет душу, как осенняя мокрядь.

Ждали мы Никиту Федоровича. Сказал, что будет к полднику, а сам, верно, задержался где-нибудь в городке, глазея на местных прачек или разглядывая гравюры в пыльной лавчонке. Обычное дело. Чтобы скоротать время, я стал перебирать в уме нашу жизнь, и чем больше я думал, тем яснее мне становилось, отчего мы оба сидим теперь здесь, на этой чужой скамейке, вдали от дома, от которого, впрочем, нас и не очень-то ждали.

Отчего люди бегут из отчизны? Одни – от нужды, другие – от долгов, третьи – от прямого гнева начальства. Мы же с Никитой бежали от того, что хуже всякого долга и всякого гнева: от дурной молвы, от той липкой, как паутина, славы, что плетется за человеком по пятам, не спросясь его, хочет он того или нет. И чем усерднее стараешься стряхнуть ее, тем пуще она обвивает тебя.

Я вспомнил свое детство в нашем рязанском имении. Отец мой, Григорий Андреевич Чесменский, человек старого покроя, в отставке коллежский советник, был суров, но справедлив. Он не баловал меня, и, кажется, был прав. Матушка же, напротив, души во мне не чаяла, оттого, верно, и вырос я с убеждением, что мир должен вертеться вокруг моей особы, что всякая женщина, на которую упадет мой взгляд, уже тем самым становится если не моею, то долженствующею быть моею по праву какого-то высшего, мне одному дарованного позволения. Право же, смешно теперь вспоминать.

В гимназии я числился первым по словесности, но дружбы не водил ни с кем, почитая однокашников за грубых недорослей. Потом был университет, Петербург, и там-то я встретил Штиглеца. Мы сошлись на почве общего презрения к окружающему: он презирал свет за его чопорность, я – за его глупость. Впрочем, свет платил нам взаимностью, и тут уж мы были квиты.

Никита всегда был горяч, необуздан, но при том умен – умен тою особенной, цепкой умностью, которая дается не книжной премудростью, а природной сметкой. В нем было что-то лермонтовское, что ли, та же жажда жизни, смешанная с презрением к ней. Он мог проиграть в карты последнее, а мог, засев за работу, в три ночи составить такой отчет по министерству, что сам директор департамента хвалил его перед начальством. И эта двойственность его натуры – она и притягивала к нему людей, и отталкивала, но более всего – губила его.

Первый случай, наделавший шума, приключился с ним еще на первом курсе. Влюбился он в Злату Ивановну, женщину уже не первой молодости, но поразительной, какой-то южной красоты. О ней говорили разное. Говорили, что слишком близка она с кузеном своим, двоюродным братом, что принимает его в неурочные часы, что в прошлом году в Москве была скандальная история, замятая родней. Все это я ему передавал, как друг. Он же только отмахивался. "Вздор, – говорил, – клевета! Вы, Алексей, холодный эгоист, вам не понять, что такое любовь!" Кончилось тем, что Злата Ивановна, проболев зиму, умерла от чахотки. Никита плакал у ее гроба, как ребенок, и это тоже пересуживали: дескать, неприлично поручику так убиваться по женщине с сомнительной репутацией. Вот вам и первое пятно.

Второй случай был много громче. Уже после выпуска, когда Никита служил в гусарах, встретил он Варвару Петровну Чумакову. Богатейшая казашка, как тогда говорили, "киргиз-кайсацкая княжна", вышедшая замуж за нашего откупщика, старика Чумакова. Была она не то чтобы хороша собой, но была в ней та особенная, восточная стать, та нега в движениях, которая действует на мужчин сильнее всякой писаной красоты. И вот Никита, зная, что она замужем, что муж ее ревнив и стар, стал за ней ухаживать. Открыто, дерзко, как умел только он. А кончилось тем, что пробрался он к ней ночью в спальню. Пробрался, был застигнут, едва ноги унес, и только вмешательство какого-то важного родственника спасло его от суда. Но слава пошла! Имя его связали с именем замужней женщины, да еще какой! И хотя многие в свете смеялись над стариком Чумаковым, на Никиту косились. Прибавить к тому его гусарские кутежи, попойки, после которых он мог очутиться бог знает где и с кем, – и вот вам готовый портрет человека порочного, развратного, не стоящего доброго слова.

Я же, Алексей Григорьевич Чесменский, коллежский асессор, казалось бы, должен был стоять в стороне от этой дурной молвы. Ан нет. Меня недолюбливали иначе. Меня звали "дамским угодником", "франтом", "сердцеедом". И в этом была своя правда. Я любил заводить романы с женщинами замужними, и, признаться, не столько сами женщины влекли меня, сколько процесс их покорения, та сладостная минута, когда они, забыв мужа, долг, приличия, отдавались мне. Но странное дело: едва свершалось это, едва женщина уходила от мужа и оказывалась свободна и всецело моя, мною овладевала несказанная скука, почти отвращение. Я бросал их. Зачем? Не знаю. Может быть, мне нужна была не сама женщина, а лишь победа над препятствием? Может быть, я мстил кому-то? Или самому себе? Теперь, в тишине этого швейцарского парка, я впервые задался этим вопросом и не нашел на него ответа.

Оттого нас и не ждали в России. Оттого мы и здесь, лечим нервы на Женевском озере. Впрочем, доктор здешний, швейцарец, прописал нам воды и прогулки, и, по правде сказать, первое время нам нравилась эта покойная, размеренная жизнь. Мы наслаждались тем, что нас не знают, не судачат о нас, не показывают пальцами. Но вот прошел месяц, и скука – эта вечная русская скука, что сидит в нас, должно быть, с молоком матери, – стала подбираться к горлу.

Сейчас, сидя на скамейке, я поймал себя на том, что завидую вон той старухе, что несет корзину с яблоками. У нее есть дело. А у меня? Воспоминания, одни лишь воспоминания, да еще это праздное сидение в ожидании полдника.