Маленькая ведьма.

Глава 4: "Депрессия"

Даниил пытался. Старательно, до изнеможения следуя каждому совету Евы. Он проводил часы, пытаясь центрировать энергию, слушать внутренние потоки, как она выражалась. Девушка объясняла, что магия похожа на реку, которую нужно направить в русло, а не пытаться остановить. Она говорила о связи с природой, о внутреннем равновесии, о дыхательных практиках и медитациях, которые должны были успокоить поток. Даниил сидел на полу своей комнаты, скрестив ноги и закрыв глаза. Глубоко дыша, он повторял ее незнакомые мантры, чувствуя себя идиотом. Он слышал собственный глухой вдох, затем медленный выдох, и верил, что каждое такое упражнение приближает его к контролю. Не оставляя попыток, изо дня в день, неделя за неделей, он видел Еву почти ежедневно — в кафе, в библиотеке, иногда она приходила к нему домой, чтобы показать новые упражнения. Ее энтузиазм не угасал. Она верила, что у него все получится. Эта вера Евы была единственной причиной, по которой Даниил продолжал. Он цеплялся за нее, как за спасательный круг в бушующем море.

— Ты чувствуешь? — спрашивала Ева, склоняясь над ним во время медитации. Ее голос был тихим, участливым. — Как энергия течет? Как она откликается на твою волю?

Даниил открывал глаза, взгляд его был затуманен усталостью..

— Я ничего не чувствую, Ева, — произнес он устало. — Только гул. И головную боль.

— Не сдавайся! — ободряюще говорила она, касаясь его плеча. — Это только начало. Тебе нужно научиться доверять себе. Доверять потоку.

Но ничего не менялось. Его попытки лишь усугубляли положение. Вместо центрирования он чувствовал, как внутри нарастает хаос. Каждое новое упражнение приводило к необъяснимым всплескам энергии. Он сидел в комнате, сосредоточенно пытаясь успокоить внутреннее волнение, и внезапно лампочки начинали бешено мигать, ослепляя резкими вспышками. Закрывая глаза, он все равно ощущал, как свет проникал сквозь веки, пульсируя в такт головной боли. Иногда мелкие предметы падали со стола, словно от невидимого толчка: ручки, карандаши, даже тяжелая кружка с водой. Они слетали с поверхности, ударяясь о пол с глухим стуком, нарушая тишину медитации. Он начинал ненавидеть эти всплески, они были доказательством его бессилия.

Однажды во время очередной медитации, когда он, глубоко дыша, пытался представить себя частью мирового потока, как учила Ева, его попытка вызвала особенно сильное возмущение. Он держал в руке любимую кружку, из которой пил чай. Приятное тепло фарфора ощущалось в ладони. Внезапно, без всякого предупреждения, кружка с треском лопнула. Осколки белого фаянса разлетелись во все стороны, осыпав его руки и одежду. Он вскрикнул от неожиданности, почувствовав несколько острых уколов. К счастью, крупных порезов не было — только мелкие царапины от острых краев.

— Осторожнее, дитя, — прозвучал в его голове голос Лилит. Впервые после его согласия на помощь Евы. Он был полон ехидства, словно она предвкушала его дальнейшие неудачи. — Твоя наставница бессильна. Ее магия для слабаков, для тех, кто ищет умиротворения в шелесте травы. Твои жалкие попытки лишь пробуждают зверя, что спит внутри. Разве ты не видишь? Все, к чему ты прикасаешься, ломается. Ты сам ходячий катаклизм. Ты — бедствие.

Даниил вздрогнул. Смахнув осколки с коленей и стараясь не смотреть на руки, он осознал: она была права. Каждый раз, когда он пытался следовать советам Евы, внутри него что-то взрывалось.

— Она пытается помочь, — прошептал Даниил едва слышно, сопротивляясь внутреннему голосу. — Она верит, что есть способ.

— Верит? — Лилит рассмеялась, ее смех был сухим. — Ее вера, это наивность. Ее знания, крупицы древнего, искаженного учения. Твои усилия напрасны. Ты лишь увязаешь глубже в этом болоте бесполезности. Ты будешь разрушать все вокруг себя, пока не поймешь, что твоя сила, это разрушение. Это ее истинная природа.

Ее голос, то ехидный, то полный насмешки, неустанно шептал, что все его усилия напрасны. Даниил чувствовал, как погружается все глубже в отчаяние. Слова Лилит проникали в сознание, отравляя каждую мысль о надежде, которую давала Ева. Он начал избегать ее, придумывая отговорки, чтобы не встречаться. Ему было стыдно за свои неудачи, за то, что он не мог контролировать происходящее внутри. Чувство вины и безысходности росло. Он не хотел разочаровывать ее, но и продолжать эти бессмысленные попытки не мог.

Даниил перестал спать. Глаза его были постоянно красными от недосыпа, а под ними залегли темные круги. Он просыпался посреди ночи от собственного крика, от ощущения чужой силы, бурлящей внутри. Сон не приносил покоя. Учеба отошла на второй план: он пропускал пары, не мог сосредоточиться на лекциях, которые раньше казались такими важными. Книги и тетради лежали нетронутыми на столе. Он больше не мог думать о философии или истории. Мир сужался до постоянной внутренней борьбы и страха. Апатия медленно, но верно обволакивала его, словно паутина, сковывая каждое движение. Он сидел дома, уставившись в одну точку, позволяя хаосу внутри себя расти. Чувствуя, как силы покидают его, как тело становится все более чужим. Голод не ощущался, жажда тоже. Он просто существовал, наблюдая за своим собственным распадом, не в силах этому помешать.

Он заставил себя выйти. Спустя почти двое суток, проведенных в полудреме на полу, питаясь остатками вчерашней еды и собственным отчаянием, Даниил поднялся. Тело ныло, голова была тяжелой, будто набитой мокрой ватой. Ему нужна была еда. Или хотя бы воздух, который не пахнет пылью и безысходностью. Натянув джинсы и набросив старую толстовку, он вышел, не глядя на телефон, который давно разрядился, оборвав последние настойчивые попытки Евы до него достучаться.

Возвращение домой спустя час, с пакетом, в котором одиноко лежали хлеб и пакет молока, было почти таким же механическим. Он поднялся по лестнице, думая лишь о том, как снова рухнет на пол и отключится. Но едва рука коснулась двери, что-то изменилось. Невидимый тумблер щелкнул в его сознании.

Он замер. Воздух был другим. В нем висел тонкий, едва уловимый аромат, которого не должно было быть в квартире. Запах металла, перегретой проводки и озона, как после близкого удара молнии. Медленно, почти не дыша, он вставил ключ в замочную скважину. Ключ вошел слишком легко, повернулся плавно, без привычного легкого заедания в конце.