Маленькие истории

Дело эльфов или особенности эльфийского сыска. Написано в соавторстве с Анной Агатовой

Пролог Итак… Дело было вечером, делать было, как говорится, нечего. Эльфийский Царь сивуху жрал, он в бане с нашим отдыхал, вёл разговор про то да сё, нахваливал свое эльфье. А наш, родной, ногой мотал и с умным видом лишь кивал. Ведь, как говорится во народе, лягуха каждая трещит лишь о своём болоте, и влезть во это со словцом наш не желал, был молодцом. Гуляла власть на всю катушку, собралась здеся вся верхушка по ту и эту сторону границы: судьи, генералы, грозные владыки, принцы. Гуляли знатно, на широку ногу, решали судьбы, контрактов заключали много. И был средь этих "дуэлянтов" тот, кто главнюк средь некромантов. Такой весь важный, все дела, ум острый, глаз как у орла. Сидел у стенки, отдыхал трудяга, пока с него парами, потом выходила брага. В слабом свете клубящийся дым создавал странные образы, располагая на разговоры даже молчунов. — …короче, буду с вами краток, ведь как бывает, смех и грех, имеет магистр недостаток, ведь сдвиг по фазе, как говорится, есть у всех, — странно поглядывая на разомлевшего некроманта, в полголоса начал свой рассказ человечий царь. — Однажды он на склоне лет самой Науке дал обет… Да только великие умы были славно подвыпимши, потому почти хором переспросили: — Чего? —… Мой придворный маг пишет научный труд… Ой, плохо помню… Что-то про влияние болячек при жизни на поднятых им. И он собирает какие-то особенные трупы, понимаешь? — человечий царь, распластав по горячему полку своё немалое пузо, пыхтел под войлочной банной шапкой с надписью “Царь, просто царь!” в ритме веника. Веником хлестал его по спине мощного телосложения банщик. Эльфийский владыка, как и любой эльф, не переносящий магию смерти, скривился от одного упоминания некромантии. Следующие слова брата по Ордену Бани вызвали у эльфа и вовсе непроизвольное содрогание. — Так вот. Кто-то портит эти его трупы. Представляете? Минутная потрясённая тишина была ответом на вопрос. Видимо, все представляли себе этот процесс — порча трупов сумасшедшим маньяком. — Ваше величество, помолчите и расслабьтесь! — тихо попросил банщик, хлопая по толстым белым ляжкам распаренным берёзовым пучком. — Да не могу я! — вскричал царь. И подбирая веский аргумент, неожиданно выдал: — Псиной воняет! Драконий Владыка, которого парил дубовым веником другой банщик, подмигнул оборотническому Альф А'Самцу. Тот пять минут назад вошел в парилку и, облившись водичкой, как раз укладывался на верхнюю полку погреться. Перед вениками. — Я не чувствую никакого запаха, — сказал Альф А'Самец и ехидно ухмыльнулся. — Но могу поспорить, что у моих псов имеется более тонкое обоняние, и они расследуют дело о поруганных трупах в три минуты. Правитель Пресветлого Леса, высокородный Владиэль Валассэ, холодно обронил из-под горячих веников: — Только мои сыскари справятся с этим. Для них магия смерти как… как… — аккуратно подбирая культурные слова, пресветлый эльф бросил мимолётный взгляд на Альфа А'Самца (ему тоже претило зловонное амбре альфы оборотней, а вонял тот мокрой псиной даже в человеческой ипостаси), — как поглаживание против шерсти. И они мигом разберутся с этим вопросом. Звук шлёпающих по четырём распаренным телам веников оборвал разговор, чем порадовал всех, ибо тема была мягко говоря из ряда вон выходящая, даже упыриный владыка, поведавший на своём веку всякое, нервно сглотнул. Но когда венценосные владыки вышли из парилки, разговор стремительно пошёл на новый виток. — Так на что поспорим? — спросил избавившийся от псиного запаха Альф А'Самец у правителя эльфов. — Если мои справятся за пять дней, то желание загадываю я. Если за следующие пять справятся твои — загадываешь ты. — По рукам, — и в рукопожатии сошлись мощная кисть оборотня и тонкая изящная — эльфа. И кто бы мог подумать что вот это вот все приведёт нас, особо не хватающих звёзд с неба обычных следаков, в место, где вряд ли кто-то по доброй воле захочет побывать. То есть на Суд Чести. А в зале Суда было жарко. И в прямом, и в переносном смысле. Лето как никак. Но и судили не кого-нибудь, а нас, эльфов. По мнению шефа — лучших следователей Пресветлого Леса. Нас, Колиэля и Толиэля. — Как вы смели?! — Глава Розыска Светлого Леса пресветлый Шэфаниэль Хлапу гневно вздёрнул свои тонкие, будто нарисованные светлые брови. Мы с напарником переглянулись, синхронно дёрнули плечами и хмуро сказали: — Нас из отпуска вырвали. — Вы! Вы были на боевом посту! На посту! В чужом царстве! — дивные начальственные глаза, типично эльфийские — выпуклые, с приподнятыми к вискам уголками, яркого цвета молодой травы — метали громы и молнии. — Но мы же его взяли! — вскричали мы с напарником в один голос. — Но они же его взяли! — хором поддержали нас боевые товарищи. Шеф устало выдохнул, своими зелёными покрасневшими глазами обвел подчинённых — все как один эльфы, все как один стройные до астеничности, бледные до анемичности. И только мы, подсудимые, немного отличались от остальных. Форма на нас сидела так же ладно, и фигуры были такие же астеничные, вот только анемичной бледности не было. Румянца во всю щеку тоже, конечно, не было, но половина отгулянного отпуска нежным персиковым цветом легла на наши с напарником высокие скулы и орлиные носы. Суд Чести эльфов — это вам не в бане попарится, не к месту будет сказано! Это высший суд высших офицеров высших светлых эльфов! Всё строго. Всё канонично. Всё предсказуемо. Поэтому мы с Колянэлем ужесмирились с тем, что нас неминуемо ждёт позор и изгнание. Глава Розыска Светлого Леса пресветлый Шэфаниэль Хлапу устало взглянул на нас и вдруг выдал неожиданное: — В виду сложных обстоятельств расследования взыскание снимается. Вы оба оправданы. Свободны. Марш отсюда! И открыл портал в зал другого суда. Мы обреченно вздохнули, переглянулись и сделали шаг вперёд. Глава 1. Следствие вели, или о нелёгкой службе эльфийских органов — Итак! Расскажите Верховному Суду ещё раз как было дело! — человечий царь сидел на месте главного Судьи и во своих царских одеждах и красном лице выглядел довольно таки угрожающе. — Ну… Мы с Колянэлем переглянулись, и он начал. — Ничего не предвещало беды, мы сидели на пляже, пили прохладный нектар, как вдруг… Перед нами возникли дивные начальственные глаза, типично эльфийские — выпуклые, с приподнятыми к вискам уголками, яркого цвета молодой травы — бешено вращались, гладя на подчинённых. Да, вращались. Удивительно, как не пронизывали своим бешеным сверканием. И мы дружно и весьма живописно, хоть и нелепо, упали на пол. Ещё бы! Вывалиться из портала в кабинет начальника, каждый из своего, экзотика та ещё. Мы, только-только покрывшиеся первым отпускным загаром, в вызывающе коротких бермудах до колена и чудовищно ярких гавайских рубахах, каждый с бутылочкой прохладного нектара в тонких аристократических пальцах, выглядели чужеродно и оскорбительно в этом кабинете, кабинете Главы Розыска Светлого Леса. Отвернувшись, чтобы не видеть наши возмутительно отдохнувшие всего за половину отпуска рожи, пресветлый Шэфаниэль Хлапу процедил, с трудом ворочая губами прекрасной эльфийской лепки: — Срочное задание! — Начальник, мы в отпуске! — мы с напарником возмутились синхронно и также синхронно протянули к шефу в умоляющем жесте руки. Последнее было лишним, потому что Глава Розыска Светлого Леса как раз вновь обернул к нам свой пресветлый лик. А пресветлый шеф в летней жаре кабинета бутылочки с прохладным нектаром расценил как издёвку и скривил свой пресветлый лик. И если раньше можно было хоть на что-то надеяться, то теперь, когда лик, оскорблённый и почти оплёваный, скривился — всё, надежды не осталось... — Вы лучшие следователи Светлого Леса! Вам поручается важная и ответственная миссия в человековые земли. Задание таково: найти и изловить подлого негодяя, творящего бесчинства во владениях придворного мага царя человеков! — громыхнул Глава Розыска Светлого Леса и гневно взмахнул кулаком над своей пресветлой головой. Потом прибавил тише, будто даже виновато: — Придворный маг — великий Некромантус. Мы с напарником переглянулись — ну следаки из нас конечно неплохие. Да, неплохие, без лишней эльфийской скромности. Но, ёлочки-иголочки, не лучшие! — Жигловиэль с Шарапиэлем недавно получили орден "За эльфийские заслуги перед отечеством". Разве не они лучшие? — поднимаясь с пола вопросили мы, взывая к начальственной совести и пытаясь отстоять долгожданный и честно заслуженный отпуск. — А как же Шерлокаэль? У того форменный китель весь в ордена. Разве не он лучший?! Начальник скорбно дернул тонкой, будто нарисованной бровью. — Жигловиэля с Шарапиэлем не трогайте. Ребята и так разогнаться не успевают во тяжёлой борьбе с преступностью. Шерлокаэль… Не до того ему сейчас. Его жена, благородная эльфийка, принесла двойню. Мы с напарником обменялись ошарашенными взглядами. Вот так жара! И отсалютовали бутылочками с прохладным нектаром, хлебнули за здоровье боевого товарища, на долгие и долгие годы пропавшего в зачарованных от промокания детских штанишках и летающих колыбельках. И напарник спросил: — А как же Балдалиэль? Ведь он не ходит летом в отпуск! — Он на особом задании, — многозначительно вздёрнул обе тонкие, будто нарисованные брови Глава Розыска Светлого Леса. Балдалиэль на особом задании?! Ох и жарко! И мы синхронно хлебнули из бутылочек прохладный нектар. Заодно и рот занять, чтобы не спросить ничего лишнего про особое задание. А то кто знает, как ещё нахмурит эти свои типичные брови пресветлый Шэфаниэль Хлапу?! Мы с напарником обменялись прищуренными взглядами и подмигиваниями. Он мне — левым, я ему — правым глазом. И вскричали в один голос: — Но царство человеков это не наше королевство! У них свои следаки есть! Ой, ой, ой! Тонкие, будто нарисованные брови сурово сошлись над дивными, типично эльфийскими, цвета молодой травы глазами, так, что нам с напарником стало ещё жарче, и мы синхронно отхлебнули нектара, показавшегося в этот раз тёплым. И даже прокисшим. — Владыка Светлого Леса Владиэль Вилассэ ещё никогда не подводил своих партнёров по гм... ордену. Наши с напарником взгляды вновь встретились. Ни для кого не секрет, что правитель эльфов любил ходить в баню. И не в ту, куда мягко посылают особо деликатные пресветлые, а в ту, которую умеют натопить только человеки, чтобы горячо, с веником и ледяной водой на выходе. И что наш правитель любит туда ходить в компании других правителей — драконьего Владыки, оборотнического Альф А'Самца и само собой хозяина лучшей в нашем мире бани — царя царства человеков. На этой баналь... банной почве почве наши правители создали стратегический союз, почти орден. Да, орден, так будет точнее. Создали Банный орден. И ради общего пара поклялись помогать друг другу. — Но почему сразу оба?! — синхронно возмутились мы. — Это особое задание, — тонкая, будто нарисованные бровь многозначительно, но совершенно не информативно приподнялась над ярко-зелёным типично эльфийским глазом. И тогда пресветлый в трёх фразах обрисовал ситуацию. — В прозектёрской придворного мага... Простите, в лаборатории придворного мага царства человеков кто-то... — заострённые, типично эльфийские уши шефа истерично дёрнулись и прижались к голове, — эээ... с трупами... эээ... трупы... Мы с напарником слушали, всё шире открывая свои не менее типичные эльфийские глаза: если придворный маг в царстве человеков Некромантус, и если нахмуренными бровями нас не удивишь, а дёргающийся глаз шефа в нашем деле вещь обычная, то уши — это что-то из ряда вон! Мы с напарником ошарашено переглянулись — жарко! И отчаянно втянули последние капли из своих бутылочек. — Кто-то крадёт трупы? — осторожно спросил Колиэль, нервно облизав губы. Он участвовал в том деле столетней давности, когда бесследно пропадали трупы. — Нет. Не крадёт. Н-насилует... — еле выдавил пресветлый шеф, конвульсивно дёрнув губой. Губой! Конвульсивно! Это было совсем плохо. — Н-на... что?? — синхронно шёпотом взревели мы с напарником. От потрясения даже переглянуться сил не было. — Да, нужно найти негодяя, — опустил глаза Глава Розыска Светлого Леса. — Владыка Владиэль Вилассэ будет вам вечно благодарен. Ага, как же. Вечно. Дай Пресветлая Роща, чтобы банно-орденоносный наш Владыка хотя бы имена узнал скромных, хоть и лучших следователей Толиэля и Колиэля… Отпуск, преждевременно накрывшийся медным тазом, как нагретый солнцем золотой морской песочек, неумолимо вытекал сквозь пальцы. Пару дней мы собирали информацию на месте, ещё пару дней тёрлись в человековом царстве, выискивая, вынюхивая и раскапывая крупицы так необходимых нам сведений. И опрашивали. Кого мы только не опрашивали за эти дни! Самые ценные данные в царстве человеков мы получили возле той самой лаборатории придворного мага, то есть возле прозектёрской некроманта, в которой творил непотребства искомый маньяк. И поделился своими знаниями с нами сторож. Вот самый обычный сторож, без капли магии и без волшебного аркана, вооруженный обычным, заряженным солью, ружьём. Мы с Колиэлем стояли перед ним уже второй час и потели. В своей привычной следовательской форме на такой жаре потеть самое оно. Лето, чему тут удивляться? А оно такое же жаркое в царстве человеков, как и во владениях пресветлых эльфов. Старичок-сторож рассказывал и рассказывал. О том, что защита на прозектёрской магическая, что помещения прикрыты от любого магического вторжения и даже просто от любой магической вспышки и внутри, и снаружи. При такой защите он, сторож, тут как бы и не нужен. Но всё же сторожит, бдит, строго исполняя свой долг. Он не только создаёт видимость, но и по своему, по-человечьи охраняет прозектёрскую от обычных дурачков, что могли бы без магии покуситься на... ну пусть будет на имущество придворного некроманта. И ходит всю ночь, не позволяет себе спать, греется, если мёрзнет. Мы с напарником скосили друг на друга глаза — тёмная магия даже на таком расстоянии пробирала нас, светлых, мелкими злыми колючками. Кто его знает, может сторож имеет в виду озноб от близости тёмной магии, а не ночного холода? Вместе с жарой эта гадость — темная магия — действовала просто сокрушительно: жарко было до невозможности, бутылочки с прохладным нектаром на службе не положено, и пот струился по спине горячим ручейком, пропадая где-то под поясом форменных брюк. Но при этом злые ледяные мурашки поднимали дыбом редкую светлую растительность на наших эльфийских спинах. У напарника больше — он был старше, и спина у него была более волосатая, чем у меня. Представить кого-то, кто при светлой или не очень памяти и в здравом рассудке покушался бы на имущество некроманта, было... сложновато. Да ещё чтобы этот кто-то забирался тайком, ночью, без искры магии или обычного огня в прозектёрскую, к трупам, к мёртвым телам под белыми простынками и вожделел их... Ужас! Ещё одна волна ледяных мурашек прокатилась от копчика к затылку. У напарника, видимо, сильнее, — он передёрнулся. Сторож увлеченно рассказывал дальше. Как он ночами ходит вокруг здания, как бдительно охраняет, как никого не видит, не встречает, но день через день поутру верещит не своим голосом некромант, находя порченый труп. Прямо на столе, в самой большой комнате этого мм... заведения. И слышно его далеко, даже сторожу в его уютном маленьком домике, что стоит на задворках столицы, не так и далеко от лаборатории человечьего мага. На этих словах щуплый старичок побледнел, вздрогнул и оглянулся несколько боязливо. — А как… эм… злоумышленник проникает внутрь? — спросили мы хором, сверля человека взглядом. — Дык не известно же! — вытаращил на нас свои типично человечьи глаза сторож. Колиэль бросил на меня взгляд из-под высоко приподнятой левой брови, а я на него — из-под правой. Мы пошли ещё раз внимательно осмотреть здание снаружи, все подступы к нему, старичка-сторожа, его ружьё, заряженное солью и его же перепуганную физиономию. Информации было катастрофически мало. Вздохнули. Придётся, видимо, действовать по плану шефа и всё таки садиться в засаду. Мы с напарником, конечно, не боялись. Особенно он, ведь он уже расследовал триста лет назад то дело, когда бесследно пропадали трупы. Просто нам очень не хотелось быть затоптанными острыми злыми мурашками, стройные ряды которых бодро маршировали по нашим спинам, у Коляниэля — сильнее, потому как он всё вздрагивал и вздрагивал. Тем более, что по словам этого человека с ружьём, уже две ночи прозектёрскую ночной гость не посещал. А сегодня как раз привезли свежий труп. Стекающие по спине струйки пота смешались с восходящими потоками ужаса. И Колянэль снова вздрогнул. — Да вы заходите, гости дорогие. Тут хорошо — не жарко, — гостеприимно и подозрительно суетливо открыл перед нами дверь старичок-сторож. Чтобы мы, значит, и внутри хорошо смогли осмотреть место маньячных бесчинств. Люди вообще добрые существа. Наверное, самые добрые в этом мире. Мы с напарником судорожно вдохнули и переглянулись — ну хоть не жарко, хотя Колянэль уже не вздрогнул — передёрнулся. Обстановка внутри была тяжёлая. Да, жара уже не стекала ручейками за пояс форменных штанов — тут в самом деле оказалось прохладно, но в остальном... Здесь было логово Некромантуса, чья магия противоположна нашей, эльфийской. Это уже неприятно. Очень-очень неприятно. Но кроме того, мы с Колиэлем оказались среди мертвецов, чинно лежащих под белыми простынками, на аккуратных выкатных полочках, составлявших целый стеллаж. Никаких ручейков, потоков или рек по спине уже не стекало — не жарко ведь! Зато крупные батальоны злых колючек бежали размашистым боевым ходом из-под ремня форменных штанов к затылку. Загар на щеках Колянэля сильно побледнел. Судя по его расширившимся типично эльфийским глазам, обращённым ко мне, у меня тоже. Нет, вы не подумайте! Трупов мы не боялись! Ибо сего добра хватало при нашей нелёгкой работе с вершком. Как не день — то труп. Особенно в учебных пособиях и литературе всякой. А мурашки — так это чисто от холода и некромагии. Но вернёмся к нашим трупам. Прозектёрская, то есть, простите, лаборатория некроманта была небольшой — всего несколько маленьких комнаток и один большой зал, где собственно и стоял тот стеллаж с хм... материалами для некромантских экспериментов и, само собой, непотребств маньяка. В остальном условия действительно были хорошие — лавки, где сидеть, стол, где стоять нашей помощнице. Ну и сама помощница, конечно. Без неё, родимой, мы не выпустили сторожа. Он зашёл с нами в тот самый просторный зал со стеллажом и белыми простынками, где… ну да не важно, и сказал: — Ну вот, всё показал, рассказал. Оставайтеся тут, стерегите, а я ужо пойду. — Нет! — острее самой острой эльфийской стали прозвучали наши голоса, слившись в один. И мы заступили человеку дверь. Старичок-сторож заметно взбледнул, даже его неопрятная борода не смогла этого скрыть. Мы с напарником обменялись подозрительными взглядами и проговорили по очереди: — Холодно тут, — как бы между прочим констатировал и так понятное я. — Что-то согревающее нужно, — предложил возможное решение вопроса напарник. — Может быть тулуп? — Или одеяло, — подал идею я щёлкнув пальцами. — А лучше два. Литра. — Согревающее? — просипел старичок-сторож то ли удивленно, то ли испуганно. Мы с напарником подходили всё ближе и, надеюсь, своим видом навевали сторожа на всё более и более правильное решение возникшего вопроса. Но видать перестарались, ибо человек упёрся спиной в стену и теперь глядел на нас широко распахнутыми, полными ужаса глазами. Потом неожиданно громко икнул, и в груди его что-то выразительно булькнуло. Три пары глаз скрестились на место неожиданного звука. Человек выдохнул, расслабился и расплылся в улыбке. — А, вы об этом! Дык это я вам за секундочку! — и вынул из-за пазухи фигурную бутыль с нарисованным драконьим черепом и перекрещенными костями под ним. С горящей надписью. Да-да, с горящей настоящим золотом надписью «Огонь Дракона». — Вот! Огонь! Очень хорошо согревает ночами и даже... от страха помогает! Это мне господин Некромантус выдал после внезапной проф-деградации. Дарю! И протянул явно не дешёвую ёмкость, явно ручной работы, явно без магии и явно из драконьего края. Внутри что-то светилось белым и завораживающе нежно фосфоресцировало. Мы с напарником одобрительно переглянулись, приняли ёмкость и дружно кивнули, расступаясь. Человек всё понял без лишних слов, и дверь за ним тихо затворилась. Мы остались одни. То есть наедине со стеллажом, белыми простынками и тем, что под простынками. Новая волна холодных колючек прокатилась к затылку. — Надо попробовать! — решительно поставил на стол бутыль напарник. Я зябко повёл плечами и согласился. — Давай! Вынули из сумок походные серебряные стаканчики и плеснули Драконьего Огня на самое донышко. Огонь переливался мутно-белым, от него явственно шёл дым, разгоняя сгущающийся холод, и мы переглянувшись быстро осушили стаканы. Вцепившись друг в друга взглядами, долго и пристально наблюдали. Большей частью, чтобы приметить признаки приступающего согрева и расслабления, и меньшей — чтобы не обращать внимания на окружающие нас стеллажи и белые простынки. Но то ли огонь был не слишком огненный, то ли дракон был слишком молодым, но острые колючие мурашки всё кололи и кололи спину снизу вверх, не отступая, не теряя ни злости, ни остроты. Мы ещё раз обошли все комнатки и большой зал, подробнее изучая помещения. Но везде было одно и тоже — стены, большой зал в два окна, маленькие комнатки вовсе без окон, стеллаж, холод, острые злые колючки по спине и подступающая уже и ко мне дрожь. Глава 2. О бесстрашных драконьих зельях и не выработанной за годы службы привычке закусывать Вечер неуклонно клонился к закату. И за окошками, за двумя узеньким окошками с частым переплётом, всё отчётливее проступали черные контуры деревьев, а небо над ними из тускло-вечернего всё больше становилось багрово-красным. Этот красный свет был каким-то зловещим, угнетающим, усиливающим дрожь. Наши с напарником выжидающие взгляды встретились. — Ещё! — припечатал он решительно и двинул серебряный стакан по столешнице. Вздрогнул. Я согласился и плеснул в оба стакана. Мы залпом опрокинули в себя содержимое и хором крякнули в кулак, как залихватские пропойцы. — Может пройдёмся ещё? Осмотрим? Мы по новой прошлись. Осмотрели. Самым приятным в окружающем пространстве была сторожка. Она, такая миленькая, уютная, виднелась из узкого окошка двери, которую мы так и не заперли за сторожем. Но и выйти за эту дверь мы не могли — служебный долг был сильнее остреньких колючих мурашек, что шевелили наши с напарником волосы. Да, тёмная магия некромантов это вам не магия светлых эльфов, это жуткая вещь! Мы вздохнули — Колиэль первый, а я подхватил, и мы повернулись спиной к сторожке. Предательница! И близко к ней не подойдём, тем более, что и не получится. Вернулись в «приятный холодок» большого, но такого неуютного зала. Напарник, проходя мимо стеллажа, от нечего делать заглянул под одну из простыней. Резко отдёрнул руку, побледнел и шарахнулся в сторону. Благородная бледность его типично эльфийского лица спорила своей белизной с белизной его типично эльфийских волос, это было заметно даже в сгущающихся сумерках. И я пришел на выручку Колиэлю. Ведь, если верить словам сторожа, то Драконий Огонь не только согревает. Он и от страхов лечит. Это сейчас было необходимо. По крайней мере моему напарнику — он вздрагивал, не переставая. И я опять налил Огня в наши стаканчики. Дымок над стаканами в неполной темноте светился сильнее, и наши с напарником задумчивые взгляды встретились. И мы синхронно, одним движением, нырнули в каморку без окон, в которой хранились реактивы и лабораторная посуда. каморка была хороша уже тем, что была подальше от внушающего жуть стеллажа. Было тесно и совсем темно, но Драконий Огонь тускло подсвечивал нам из бутылки, а белые простынки были далеко — там, за дверью, и острые злые колючки на спине стали не такими злыми и не такими колючими. Можно было выдохнуть. Мы вкатили ещё по одному серебряному стаканчику огня в свои вены. Опять внимательно всмотрелись друг в друга. — Нет, — выдохнул напарник, — не пробирает. — Да, — так понятное озвучил в голос я, попутно размышляя над тем, какого, не в морге было бы сказано, самого низшего демона Драконий Огонь никак не хочет дракониться по нашенских эльфийских венах. — не пробирает. — Как думаешь, отпустят отпуск догулять? — хмуро поинтересовался напарник. — Нет, — согласился я. — Не отпустят. Те двое непонятно где, Шерлокаэль с двойней нянчится, а Балдалиэль на особом задании. — Да, — согласился напарник и задумчиво произнёс. — А жаль! Я такую цыпочку подцепил вчера!... — Да ну? А я только сегодня. У тебя эльфийка? Напарник пожал плечом и надменно улыбнулся. — А то! Светлая. А у тебя кто? В его голосе послышалась тревога, и я глянул презрительно. — Обижа-а-ешь! — заверил, очень стараясь чтоб звучало правдоподобно, тоскливо вспоминая шикарную златокудрую дриаду у стойки бара. — Конечно эльфийка! Напарник был хмурым, и взгляд исподлобья мог прожечь насквозь. Мог бы. Но Драконий огонь не грел, не горел сам и не давал прожечь кого бы то ни было. Колиэль вздрагивал теперь куда реже, но хмурость никуда не ушла. И я его понимал. Подцепил цыпочку, и тут — бах! выдёргивают из отпуска. Мне было жаль напарника — у него не складывалось с эльфийками. Это мне везло — мои цыпочки всегда были молодыми, весёлыми и ласковыми, а Колиэлю уже которое столетие попадались замужние и ужасно нудные, все чувства которых сводились к требованиям посодействовать с разводом. — Может, споём? — предложил я, невольно приглушая голос: не хотелось выпустить эхо в большой зал. Ну, тот, со стеллажом и отнюдь не оптимистичными белыми простынками. — Давай, — согласился мой напарник, — но может попозже? Уж очень дракон молодой был. Не поётся. — Атмосфера не располагает, — согласился я. И отчего-то тяжело вздохнул. Мы ещё поболтали, и ещё. Драконий Огонь разгонял мурашки и холод совсем ненадолго, и мы то и дело подливали в свои серебряные стаканчики, но всё никак не могли согреться. Пробовали поспать по очереди. Но в большом зале, рядом со стеллажом, спать было неуютно, а в маленькой каморке не было места вытянуться. Спать сидя не получалось. Так мы и молчали, пялясь в темноту, едва разбавляемую мутной подсветкой Драконьего Огня. А его в фигурной бутыли становилось всё меньше. Говорить не хотелось, мы изредка перекидывались парой ничего не значащих слов, чтобы снова замолчать, уставится в темноту и пересчитывать новые волны злых колючих мурашек. Дело было заполночь, и была надежда, что утро где-то неподалёку, ну или хотя бы приближается. — Может, анекдот расскажешь? — предложил напарник. Было слышно, как его слегка поблескивающие в темноте зубы постукивают. — Может и расскажу, — не отказался я хотя и хотелось, — только попозже. Холодно, язык еле ворочается. — Мы с тобой и заснём так, напарник, — наставительно отбил чечётку зубами Колиэль. — Нужно каким-то делом заняться. Отвлечься, — мелькнули в темноте его светлые волосы. Мне тоже хотелось обернуться и проверить — точно ли никого нет за спиной? Но я усилием воли сдержался, ведь у меня за спиной была стена. Должна была быть. Была, когда я усаживался на эту жесткую лавку, к которой мой благородный эльфийский зад совершенно не был приспособлен. — Скоро утро, друг, — сказал я, не менее звонко постукивая зубами. Он вздохнул, хотя больше было похоже будто передёрнулся. — С-скоро... — проскрежетал он и мы синхронно кинули свои ясные, но сейчас очень сильно тоскливые, эльфийские взоры на бутылку — Драконьего Огня оставалось совсем на донышке. Печаль. И вдруг… — Чш-ш-ш, — призвав к тишине, поднял тонкий, почти невидимый в темноте палец Колиэль. Я тоже услышал тихое отдалённое шуршание. Мы бесшумно поднялись с неудобных лавок и прокрались в большой зал со стеллажами и кое-кем, накрытым простынками. Шум, вернее тихое шуршание, был слышен с той стороны окна: что-то тихо царапало по стеклу. Настолько тихо, что только наши типично эльфийские остроконечные уши и могли бы услышать этот звук. Мы так же тихо и медленно прокрались по стеночкам к окну и замерли с двух сторон, приготовив пистолеты. Нижняя рама окна дернулась, а затем меделенно-медленно поползла вверх. Каждое мгновение тянулось, словно вечность. Мы с Колиэлем пережили уже несколько таких вечностей, пока наконец чьи-то руки не ухватились за подоконник, а с той стороны открытого окна не послышалось старательное сопение и тихое царапанье мягкой обуви по стене. Чья-то лохматая голова высунулась в комнату, послышался тяжёлый выдох тяжко трудившегося существа, рывок, и само существо перекинуло ногу в зал, сюда, к нам, где были зловещий стеллаж с телами, прикрытыми простынками. — Стоять! Руки за голову! — гаркнули мы хором, и ночной гость рухнул на пол без чувств — голова с характерным гулким звуком ударилась о каменный пол. Колиэль мгновенно засветил магический светлячок, и в ту же секунду взвыл сигнал — магический светлячок нарушил магическую защиту прозектёрской. Это и к лучшему — сэкономили время на вызов группы захвата. Мы с напарником, щурясь от казавшегося ярким света, приковали бесчувственного маньяка к себе наручниками — я за левую руку, Колиэль — за правую, удовлетворённо переглянулись и наконец увидели то, что всю ночь так и не смогли увидеть… Что было дальше ни он, ни я вспомнить не можем. — Благодарю вас. Что-то ещё добавить можете? — тихим, пробирающим до костей голосом спросил человечий царь. Сейчас он не был похож на весёлого толстячка с красной ехидной рожей. Сейчас перед нами на возвышении, в кресле Верховного судьи сидел Царь. Просто Царь. И мы с напарником немного испуганно переглянулись. И отрицательно качнули головой. — Присаживайтесь, — царь царственно кивнул головой и, добавив зычности, провозгласил: — Для дачи свидетельских показаний вызываю Главу Розыска Светлого Леса пресветлого Шэфаниэля Хлапу. Начальник наш встал и сделал несколько шагов к свидетельскому месту. — Клянётесь ли вы, пресветлый Шэфаниэль Хлапу, говорить правду, только правду, одну только правду? — Клянусь! — шэф вздёрнул свой типично эльфийский орлиный нос, и все в зале сразу же ему поверили — не соврёт! — Расскажите суду, как вы взяли обвиняемого. Тут наш пресветлый немного смутился, но всё же выдержал лицо и торжественно начал: — Сигнализация прозектёрской сработала под утро — там была применена магия, и два отряда штурмовиков рванули к зданию. ...Когда группа захвата подлетела к прозектёрской, то есть к лаборатории некроманта, четыре быстроходных мобилях скрестили лучи прожекторов на входной двери. Глава Розыска Светлого Леса пресветлый Шэфаниэль Хлапу встал с сиденья переднего мобиля и усиленным магией голосом грозно проговорил: — Выводите задержанного! Звук отразился эхом в холодном зале со стеллажом и белыми простынками. Бойцы напряжённо держали на прицеле дверь лаборатории, никто не дышал. Пресветлый Шэфаниэль нервно считал секунды. Скоростные мобили на магической тяге легонько покачивались и мерно гудели. Но ни единого движения внутри лаборатории не было. Досчитав до сорока, Глава Розыска Светлого Леса проорал ещё громче, стараясь, чтобы тревога не прорвалась в интонациях: — Выводите задержанного! Продолжительная тишина стала ему ответом. Бойцы пытались переглядываться, не отводя взгляда от прицелов, а пресветлый Шэфаниэль Хлапу вынул сияющий белизной шелковый платок вытер испарину с высокого, типично эльфийского лба — лето, жара. И вновь заорал, усиливая голос магией. Интонации он уже не контролировал: — Я сказал: задержанный! Выходи! Считаю до пяти, или мы разнесём к Пресветлой Деве эту хренову лабораторию! После нескольких секунд тишины и слова «Раз!», прогремевшего словно лавина в горах, изнутри здания послышался шорох, звук падения чего-то очень весомого, приглушённое ругательство и наконец тяжёлые, очень тяжёлые, шаркающие шаги. Дверь лаборатории медленно открылась. Из неё на крыльцо вышел пошатываясь худосочный человек с двумя бесчувственными эльфами под мышками. Колиэль и Толиэль были прикованы к маньяку серебряными наручниками, но на ногах не стояли — они попросту были без чувств. — Видимо Драконий Огонь, наконец-то, подействовал, — дружно пожали плечами мы с напарником под тяжёлым царским взглядом, переместившимся на нас в потрясённой тиши зала суда. Глава 3. Презренный несчастный, или об узнике хладного подвала Следующим на свидетельское место вызвали Василя Илларионовича Мотыгу, занимавшего уже …дцать лет должность сторожа при прозекторской столичного Некромантуса. Удивительно, но сегодня сторож был как никогда трезвый, прямо как вымытое хорошей хозяйкой стеклышко. Старичок говорил сбивчиво, часто поправлял на своей простецкой рубахе неуместный галстук, правда ничего существенного добавить к нашим показаниям не смог. Разве что упомянул, что под утро, когда выдаваемый Драконий Огонь (“Для сугреву! Только для этого!” — убедительно таращил глаза в красных прожилках) уж хорошо пробирал, Василь Илларионович бывало в полудрёме видал, как из прозектёрской лёгким шагом выпархивали две фигуры — мужская и женская — и уединялись на прилежащем кладбище. — Но то, видимо, какие-то неизвестные побочные эхфекты Драконьего Огня, — вещал сторож, подняв для пущей убедительности указательный палец вверх и назидательно раз за разом встряхивая им. — Потому как не каждый день такое бывало, да и двигались фигуры как будто из туману сотканы. То души, может, шастають. Я так думаю. Но у них, чего они шастають, не уточнял. И начальству не докладывал. Господин Некромантус оченно занятой человек. Чего его беспокоить? Господин некромантус сидел на своём месте злой, напряжённый и зыркал черными глазами по сторонам. От таких слов крепко сжатые его челюсти сжались ещё крепче, до отчётливого хруста. Человечий царь одарил его таким же тяжёлым взглядом как до этого Шэфаниэль - нас с напарником, и заседание суда продолжилось. — Для дачи свидетельских показаний вызываю главного врача всея столицы — Валерия Ивановича Костромского! — провозгласил хилый старичок в длинной выглаженной мантии, и человечий царь со всем своим достоинством чинно стукнул молоточком. — Понимаете, — заискивающе улыбнувшись, начал главврач, смущенно теребя собственные пальцы. — Филимон Кузьмич любил щупать фигуристых девушек… Мы с напарником взглянули друг на друга, в глазах — один и тот же вопрос: главврач лечил маньяка? Серьёзно? Но последовавший рассказ многое расставил на свои места. — Филимон Кузьмич любил щупать фигуристых девушек. Протягивал свои, так сказать, шаловливые ручки к женскому телу сначала в школе, потом в училище, за что часто стоял в углу, а позже, во времена зелёной молодости, был жестоко бит защитниками морально пострадавших представительниц противоположного пола. Бывало, замыкали парня в колодки на потеху публике, и сидел он, горемычный, так целыми днями. Только это унижение все равно не пресекало грязных поползновений. — Не, вы не подумайте плохо. Так-то бедолага был тихий, покладистый, умом не обижен, — вещал главный столичный лекарь, бросая строгие вгзгляды на лаву подсудимых, где вышеупомянутый Филька густо краснел, бледнел и нервно ёрзал. — Но увы и ах! А сначала ведь все хихикали и отшучивались, но сия презренная кривая наклонность очень ярко проявила себя во время полового созревания, чем окончательно испортила ему не только репутацию хорошего мальчика, но и школьный аттестат. Ну не могли, не могли учителя дать ему медаль как отличнику, особенно те, кто, так сказать, прошли через его руки. Вот и выпустили пацаненка с волчьим билетом во взрослую жизнь. Как несчастным родителям удалось выучить своего отпрыска в столичном медуниверситете, никто не знает, но спустя восемь лет Филимон Кузьмич с, естественно, не дурак же, красным дипломом появился в родном поселке, где брать на работу его совсем категорически отказались. Тогда он возвернулся во столицу, во ставшие за время практики родными стены вверенной мне в управление Центральной Лечебницы. А вместе с ним вдогонку пришло и письмо, где в красках глава ихынного району очень подробно объяснял за что и почему Филимон Кузьмичу отказали в заявленной должности. И слёзно просили не присылать его обратно. — Изучив сие письмо, — с расстановкой и интонацией вещал аки глашатай на ярмарке эскулап, видимо войдя во вкус и подрастеряв на лихом сюжетном повороте всю свою неловкость, — я тоже пришёл к выводу что и сам не могу принять его на вакантную должность женского врачевателя-маммолога. А жаль. Молодой, за время практики зарекомендовавший себя перспективным, с опытом, да ещё красно-дипломированный специалист! Но делать было нечего. Позвал я мученика во кабинет для сурьезного разговору. Сказал что так и так, из егойного родного поселка пришло письмо с описаньями всех его…кх-кх...деяний, с просьбой пристроить ценного кадра где-нибудь подальше от родного дома, аргументируя сие тем, что народ очень хорошо помнил его неприличные, совершенно некрасивые, порочные, грязные детские шалости. Сказал, что взбунтовались односельчане супротив ведущего специалиста в лице его и зачитал сие веление цитируя вопиющий глас народа дословно: "Училси, ты, тьфу те Господи (здесь крестное знамение, ибо народ наш глубоко верующий), Филимон Кузьмич, или не училси, а мы тебе, вражина ты мелкая, не доверяем. Так что нечего тебе, похабник, баб наших щупать! Иди туда откуда пришел и не возвращайси." Филимон Кузьмич, пребывая в сильно расстроенных чувствах, возвел свои ясные грустные очи на меня в поисках поддержки, но пришлось быть непреклонным. Так и сказал, что не быть ему женским врачом. Правда все-же сжалился над болезным и предложил тогда вакантное место суд-мед эксперта. Фортельнув при ентом неувядающим чувством юмора в виде подколки: "Будешь не дохтур Филька, а некро-Филька!" И заржал аки конь собственной остроумной шутке. Долго ли споро ли думал ущебный молодец, а выбирать ему было не из чего. Вот и принял пост хладного дохтура с благодарностью в виде скупой мужской слезы и крепкого рукопожатия. Даже напутственное слово от меня получил: — Ну что ж, Филька, — сказал свежеиспеченный работодатель во моем лице. — Принимай так сказать пост. Осваивайся потихоньку и гуттен морген тебе. — В смысле? — в недоумении спросил свежеиспеченный работник во лице его. — В смысле чтобы у морге все было хорошо. И вышел, оставляя Филимон Кузьмича со своими невеселыми думами во уже определённом месте труда. Токмо вот горевать-то было ему некогда. Правда, надо сказать, что Филимон Кузьмич был не то, чтобы сильно расстроен, но и не особо рад, философски относясь к своей должности, ведь как говорится "на безрыбье и рак рыба". Работа ведь требовала не только сильных рук, но и светлого ума. Пока разобрал бесчисленное завалы неупорядоченной документации, пока наладил процесс… Вот и месяцок-другой прошел. Пока обвыкся при контакте с усопшими не вздрагивать — так и вовсе год! И все чинно и ладно было у его усопшем царстве. Покой, закон и порядок, как положено по инструкции. В конце концов пришлось признать, что недаром малец грыз гранит науки во столичном мединституте, даже пожалел что такого ценного сотрудника пришлось сослать в больничные казематы. Но что поделать, если народ крепко цеплялся за прежние обиды, не давая развернуться молодому дарованию в познании приобретенной специализации. Одним словом, Филька наш, не покладая рук, трудился денно, а если надобно было, то и нощно, на благо больницы. Пока однажды не попала во его владенья скоропалительно почившая учительница первая его. Дело это было позднее, никого из нас однажды неминуемое… Правда, в оправдание его дурной головы надо сказать, что Изольда Яковлевна была женщиной. Нет! Не так! Изольда Яковлевна была Женщиной! Красивое аристократичное лицо, пышные формы сзади, пышные формы пятого размера спереди, осиная талия, длинные ноги "от ушей". Когда она проплывала походкой от бедра между партами, поголовно все пацаны пускали слюни на ее ... выдающиеся ораторские способности. А голос!.. Голос-то какой! Ну прямо Мэрилин Монро. Самцы-недоросли со стояками уходили из ее класса на следующие занятия. Вот это была Женщина! Вот только в том-то и дело, что... была. Филимон Кузьмич как всегда сверился с бумагами, поставил размашистую подпись с фамильными вензелями, поправил сползающую с холмов Венеры простынку и с тяжелым вздохом покатил тележку к лифтам. В это время больница уже была закрыта и по опустевшим коридорам лавировать было несложно. В пару минут управился. И это при том что еще повозился заезжая в кабину лифта, так как бюджетные каталки досоюзных времен как всегда одним колесом ступорили нормальное передвижение и приходилось с силой впихивать их замкнутое пространство лифта. Скрипящий спуск. Такая же скрипящая остановка и конечный пункт назначения сразу окатил мрачностью белых кафельных стен и пробирающим холодом. Здесь все поддерживалось в стерильно-снобистской чистоте и педантичном порядке, явно намекая то ли на нездоровый нрав хозяина здешних хором, то ли на то, что сама специфичность данного места не просто требовала, а, так сказать заставляла, вылизывать каждый миллиметр. Да и специализация хозяина... Филимон Кузьмич опять тяжело вздохнув, опустил свои ясны очи на каталку и грустно улыбнулся. Первая любовь его буйной от подростковых гормонов школьной жизни мирно покоилась на хладном листе металла, навсегда смежив веки. И видать вздрогнуло что-то щемящее в его обиженном бабами и вообще судьбою сердце! Вспыхнуло… И никак не хотело угасать! — Тварь ли я дрожащая, а ли право имею! — воскликнул он во сердцах… И припал устами к хладным сомкнутым, некогда красивым, чувственным устам своей первой любви. — Это и стало тем катализатором, возвернувшим человеческое изделие к заводским настройкам. — Чего? — переспросила большая половина присутствующих, никак не ожидающая от эскулапа настолько цветастого выражения. Тот скромно кашлянул в костлявый кулачок и пояснил: — То есть, сие действо и стало тем камнем преткновения, толкнувшим нашего несчастного Фильку на позабытый путь разврата и порока. — Да-а-а-льше! — рявкнул человечий царь, ударом молоточка призывая всех присутствующих к порядку. — Ну дальше, так дальше, — вместе с нами поражаясь собственным ораторским способностям продолжил свое душещипательное вещание эскулап... И то ли была сила животворящая во сием страстном лобызании, то ли природа решила в этот раз реально так сказать отдохнуть, но дева пластом лежащая вдруг встрепенулась, а потом ледяными руками обняла за шею не хило так струхнувшего воздыхателя. И к себе поближе притянула. Видать, чтобы уж точно не сбежал при всем желаньи. Отпустила на свободу спустя вечность, будто на перине, сладко потянулась на твердом металлическом ложе, и, поправив сползающую простынку, молвила: — Ах! Как же я долго спала! — А шо, панночка не померла?! — просипел и так офонаревший горе-любовник и сглотнул. И дал бы деру, если бы предусмотрительная прелестница не додумалась его прихватить за локоток. — Что-то не сомневаюсь я, Филимон Кузьмич, мимикризма ты озабоченная, что не для обсуждения поэзии времен Романтизма поднял ты меня. Чего похабного удумал, признавайся! А Филька густо покраснел, и храбро глядя прямо в ещё минуту назад стеклянные очи, ответил: — Чувства у меня к вам были, о прекрасная Изольда Яковлевна, честное пионерское, я даже жениться хотел, когда вырасту. И видать не усохла в моем сердце любовь сия первая за все эти годы! Ошарашенная томная дева не знала что молвить на такие пылкие признанья и просто по бабьи разревелась. И поведала меж рыданьями невесёлую свою историю. Рассказала, что невзлюбила она мужчин по личным причинам. Что был у неё муж да бросил, когда внезапно заболела по-женскому, а после эскулапы диагностировали бесплодие. Потому у неё и детей не было. И сама она одинешенька была потому, что считалась по людским меркам бракованная. — А после того случая, когда ты, дурень малолетний, меня за филей ухватить пытался, и вовсе из поселка перевелась в столицу! Столичные целители уж поставили диагноз, но вылечить, увы, не смогли. Правда, сказали что кто-то пытался вмешаться в болезнь, увидели на ауре моей следы тонких потоков. Спасибо неизвестному благодетелю, это мне и продлило жизнь на пару-тройку годков. "Нелёгкая жизнь, нелёгкая судьба", — думал Филимон Кузьмич, почесывая затылок, пока вдруг не пришла ему в дурную голову светлая мысль: — А не соблаговолит ли прекрасная дама воплотить моё затаенное желание совершить променад под луною? — и галантно протянул ей руку. — В костюме Евы? — вскинув брови спросила воскресшая усопшая, чем ещё больше вогнала кавалера в краску. — В моем лекарском халате, — предложил как альтернативу он, и пани лучезарно улыбнулась. Прогулка под звездами средь не сильно романтичных неровных памятников городского погоста вышла просто незабываемой. Особенно для сторожа, когда пребывающая в отличном расположении духа Изольда Яковлевна изящно помахала ему ручкой, хотя Филька как дипломированный врач настоятельно не рекомендовал это делать. Но где было благовоспитанной барышне внять его просьбам, когда тут такая радость — снова луна, влюблённый кавалер, прогулки и признанья?! К сожалению, с первыми петухами заряд бодрости закончился, и прелестная дама, как в лучших гоголевских традициях, вновь заснула вечным сном, чем знатно опечалила своего героя-любовника. Тревожить ее повторно добрый молодец почему-то постеснялся. Зато с того судьбоносного дня Филька наконец понял суть своего призванья. А сторож дед Василь — что надо больше пить. — Да вы ничего не понимаете! — вскричал вдруг во сердцах обвиняемый. — Я любил её! — Да уж! Где нам понимать! — перебил человековый царь, презрительно глядя на Филимон Кузьмича и стуком молоточка охлаждая пыл. — Остальных тоже любил? — И остальных любил, — не стал отпираться горе-любовник заламывая в отчаянии свои пошлые, и по совместительству, подлые руки. — Я их всех любил. Каждую по-своєму. Они все были достойны настоящей, чистой и искренней любви… — Всё. Щас этот извращенец соловьем начнёт заливаться о том как правильно надо ухаживать за несчастными бабами, — буркнул Колиэль на мой красноречивый тихий смешок. — Вот полоумный. О, да! Вся эта тирада была достойна страниц какого-нибудь дешёвого героического любовного романа, но увы, Казанову-извращенца прервали на самой высокой ноте своего вещания: — А вот этого мы как раз и не понимаем! — призывая к порядку стукнул молоточком человечий царь, пуще прежнего раскрасневшийся от злости. — Но понимать будем в порядке живой очереди. А на очереди у нас… Хто? Главный Судья мигом зарылся в разбросанных на столе документах, а потом склонившись что-то прошептал на ухо человековому царю. — Отлично. Для дачи свидетельских показаний вызываю главного мага всего человечьего царства Некромантуса Сергея Львовича Перепелицу! — провозгласил человечий царь и снова чинно стукнул молоточком. А презренный преступник горестно вздохнул и опустил голову. Глава 4. О том, что зачастую балаган похож на суд, а суд, как не прискорбно, на балаган Мы с напарником рассматривали страшного и ужасного Некромантуса всея человечьего царства. Он же стоял на свидетельском месте и хмуро озирал всех в зале суда, нас с Колиэлем в том числе. Не сказать, чтобы мы чего-то ожидали от этого страшного мага. Ну кроме острых и злых мурашек по спине, снизу вверх, волосы дыбом, у Коляниэля больше (он опять икнул), но всё же как-то не дотягивал он до страшного и ужасного. Сергей Львович Перепелица был невысок, щупл и выражение лица имел неизменно неприятное. Кроме его черных злых глаз, нашим с напарником взглядам не на чем было и задержаться. Выступал он так же — злобно и неприятно: — Я бесконечно долго собирал в этой прозектёрской редкие экземпляры! Редчайшие! Выискивал их по всему царству! Можно сказать, цедил через тонкое сито. И так, и эдак. И подкупом, и угрозами. Да я… Да я их по всему царству собирал! И что? Что я вижу, когда, наконец, нужное для моего исследования количество трупов требуемых характеристик собрано? Я прихожу, открываю свою величайшую коллекцию, — в зале суда послышались звуки конвульсивно сжавшихся глоток, резких вдохов, женских ахов и охов и прочих проявлений эмоций. Но Некромантус невозмутимо продолжил: — И что я вижу?! На этих словах мы с Колиэлем обменялись понимающими взглядами — мы тоже насмотрелись, да уж… Врагу не пожелаешь! А страшный и ужасный Сергей Львович Перепелица сделал патетичную паузу. Мы с напарником ещё раз взглянули друг на друга, уже с вопросом. Но патетичная пауза всё длилась и длилась, превращаясь в гробовое жуткое молчание. Хотелось уже узнать, что же там такое? А то прямо мурашки по спине снизу вверх, и вся шерсть на теле вместе с белыми, истинно эльфийскими волосами дыбом. — Я вижу, что некоторые трупы испорчены! Зал тихо выдохнул, они видать тоже ждали более подробных подробностей. — Понимаете, — продолжил свое драматическое вещание главный труповед. — Я не могу проводить на них свои эксперименты, потому что… — все в зале опять затаили дыхание, — некоторые полностью потеряли свои особенности! Повторю — полностью! Они стали абсолютно негодны к экспериментам! Как, ну объясните мне, как проводить опыты, если неизлечимо больные при жизни люди, после смерти вдруг стали здоровыми?!! — Что?! — вскочили мы с Колиэлем. — Что?! — взрыкнул пресветлый Шэфаниэль Холпу. — Что?! — взвизгнул главврач всея столицы Валерий Иванович Костромской. — Что?! — в один голос промолчали человечий царь и сторож прозектёрской. В это мгновение эти двое были похожи словно братья, и всё из-за ошалевшего выражения лиц. Однако человечий царь, исправно выполнявший сегодня роль Главного Судьи, не был бы царём, если бы за долгие годы правления не наловчился обратно упаковывать упавшую челюсть в лицо и в считанные минуты делать из него, как говорят в простонародьи, кирпич. Вот и теперь он не сразу, но справился с потрясением. Мы с напарником видели сии поистине царские потуги сохранить строго-отрешенное, как положено в таких случаях, аристократичное выражение длани закона и порядка. Только получалось из рук вон плохо. То ли года брали уже свое, то ли сноровку царь терял, сие не ведомо. Правда, когда его блуждающий взгляд встретился со столь же потрясённым взглядом сторожа Василя, его величество встряхнулся, как-то весь подобрался и мигом справился с собой. — Прошу слова! — ловко улучив подходящий момент, отозвался представительный мужчина в несвойственном эльфийским традициям чёрном строгом костюме. Его эльфийское происхождение еле-еле проглядывало в нетипично коротких, хоть и типично светлых эльфийских волосах. — А це хто? — не по царски тыча пальцем в незнакомца спросил человечий царь у Владыка Светлого Леса Владиэля Вилассэ. — “Це” — адвокат защиты, выше величество, — строго выделил неподобающее царям выражение Владыка. — Тот самый, что...кх-кх… — тут он запнулся, оглянулся на присутствующих и кашлянул в кулак, тем самым заглушая и так тихий голос, — …кх-кх… Твоё величество, не помнишь? Я же рассказывал?! — А-а-а, — протянул человечий царь и вдруг заржал, за что был награждён таки-и-и-м взглядом от адвоката, что замолчал, будто захлебнулся, даже не булькнув. А мы вот с напарником вперились в адвоката, приподняв свои типично эльфийские брови от удивления и подозрительной догадки в попытке вспомнить все-все слухи, скандалы и сплетни за последние полвека. — Слу-у-ушай. А может быть… — начал я, но потом ещё порылся в памяти и вздохнул. — Нет, мелковат он что-то для кх-кх…орка. — Ну да, — согласился Колиэль. — Тогда может быть это тот пресветлый лорд, который кх-кх…ту курчавую гному? — А борода тогда где? — возразил я шепотом, и напарнику крыть такой аргумент стало нечем. Я вздрогнул, хорошенько пропалывая память, и даже было наткнулся на ещё один скандальчик столетней давности. Но вдруг заметил, что нашу разархивацию данных бессовестно наблюдают абсолютно все присутствующие. Особенно пристальный интерес к этому процессу проявил сам объект нашего пристального внимания. Ну, что поделать. Хотя стыдно вот совсем не было, но пришлось покраснеть. А потом пришлось краснеть в два раза сильнее, когда этот объект пристального внимания вдруг широко и очень хищно улыбнулся нам, обнажив здоровенные, острые и сверкающие снежной белизной клыки. — Не может быть, чтоб я сдох!.. — просипели мы с напарником почти одновременно и сглотнули, воочию рассматривая (“воочию рассматривая” заменить на “потрясенно наблюдая”) тот случай, когда народы почти всех стран решили от души посоединяться в одном лице. — Ну-с, коли воно действительно так… Слово предоставляется защитнику подсудимого, адвокату, пресветлому эльфу Правданиэлю! — человековый царь все-таки не удержался и хохотнул, произнося имя адвоката, чем изрядно подпортил весь пафос своего решительного стучания молоточком. — Благодарю, — раскланялся пресветлый Правданиэль и обратился ко всем, сидящим в зале суда. — Уважаемые присутствующие! Господин Некромантус сейчас дал крайне важные показания: люди, умершие больными, после смерти оказались здоровыми. Я правильно вас понял, ваше некромантжество? И обернулся к некроманту всея чеоловекового царства. — Верно, — снова зло сверкнул глазами Сергей Львович Перепелица. — А скажите пожалуйста уважаемый, у вас ещё какие-то случаи на подвластной вам территории были? Некромант вмиг нахмурился и твёрдо отповедовал: — Нет. — Ну может быть реактивы там какие-нибудь кто воровал? — допытывался пресветлый защитник, снисходительно поглядывая на то как с каждым вопросом все пуще краснеет лицо Сергея Львович а за его спиной начинает клубиться некромантческая сила. — Книги не пропадали? Старые записи? — Нет! — воскликнут тот быстро усмиряя дар. — У меня в исследовательской идеальнейший порядок! А защита знаете какая!? Да я… Да я… Да я её сам ставил! — Отлично! — как ни в чем не бывало все так же снисходительно ответил адвокат. — Тогда у меня больше нет вопросов. Ваше Величество, — больше не обращая внимания на злющего некроманта, обратился он к Суду. — Позвольте задать несколько вопросов обвиняемому. Человечий царь почесал затылок, отчего корона съехала к красному носу, скривился, подёргал бровями, пытаясь откинуть корону обратно. Только когда сие действо увенчалось успехом, обратил свое внимание на просьбу, подумал и всё же разрешил: — Прошу вас, пресветлый, задавайте. Филька, бледный и дрожащий, встал со своей скамьи. — Молодой человек, — обратился к нему адвокат, — скажите, пожалуйста, знали ли вы о том, с какой целью поступает… эм… материал во вверенное вам учреждение? — Вы что ли про опыты, которые упоминал господин Некромантус? Адвокат улыбнулся, не размыкая губ, резко дёрнул своей типично эльфийской, будто нарисованной, бровью и строго велел: — Молодой человек, просто скажите: знали вы или нет для чего поступают умершие люди в прозектёрскую? — Ну-у-у, не то чтобы не знал, ваша пресветлость, но нетрудно было догадаться, что для последующего захоронения безутешными родственниками. Про опыты я не имел чести знать. — Хорошо, — задумчиво протянул пресветлый Правданиэль. — Скажите, молодой человек, вы знали, чем были больны те, с кем вы контактировали? Филимон Кузьмич в глубокой задумчивости выкатил глаза, задрал к потолку свой взгляд и замер в такой неловкой позе на некоторое время. Затем осторожно сказал: — Ваша пресветлость, при поступлении ко мне диагноз, он же причина смерти, указывается в бумагах. Мне же редко когда приходилось вплотную заниматься трупами. И в основном это была, так сказать, бумажная работа. — То есть, молодой человек, если вы и портили трупы, то не намеренно? — сразу в лоб спросил адвокат. — Да не портил я трупам ничего! То есть трупы... То есть никого! То есть, конечно, же ничего!.. — почти прорыдал заблудившийся сам в себе преступник и закрыл лицо руками. Серебряные наручники жалостливо звякнули, добавляя моменту своеобразной трагичности. — Хорошо, — как-то подозрительно легко согласился государственный защитник, что явно намекало на то, что он все-таки что-то знает, только вот чего он мог нарыть такого, что не было бы ведомо следствию — неизвестно. — Расскажите нам всем, и особенно его величеству Верховному Судье и Царю, что же вы такое делали, забираясь ночью в прозектёрскую? — Понимаете, — пожевав губами и нервно измял край выбившейся рубашки, начал Филька. — Эти женщины... они... Они же прекрасны! Ни одна из них мне не отказала. — Позвольте. Давайте уточним для Суда, — строго прервал его адвокат. — Не отказала в чём? — Не отказала пойти со мною на свидание! — Филимон Кузьмич смутился и отвёл взгляд в сторону, а по залу прошёл возмущенный ропот. Правда шумок этот быстро стих после удара царева молоточка. — Вы не понимаете, эти женщины… — продолжил свое повествование подсудимый волнуясь и сбиваясь с делового тона. — Они были такие милые... Все! Так были благодарны! Мне было не жалко, а в их жизни было так ничтожно мало романтики... — Вот сейчас, уточните, пожалуйста, насколько, — выделил пресветлый Правдвниэль, — женщины были вам благодарны и за что? — Понимаете, — порывисто выдохнул Филимон Кузьмич, — мне женщины всегда отказывали. Я же не всякую приглашал на свидание, мне тянуло только к некоторым. Я даже не очень понимал и сам, почему к одним тянет, а к другим нет. Но вот так было. И если я приглашал девушку на свидание, и она мне отказывала, у меня будто туман перед глазами, а в тумане — темные пятна какие-то, а живое же оно, знаете, так пахнет... Нет, не пахнет, от него теплом веет, от человека, а вот эти пятна такие были неприятные, холодные какие-то, и я хотел снять с милого человека, с то есть конечно же с девушки, вот это холодное... Филимон Кузьмич расстроено шмыгнул носом и осмотрел замерший зал. На него был направлены десятки глаз. Все настороженно молчали, и Филька понурился, приняв внимание за осуждение. — Я знаю, никому это не нравилось, девушки часто меня по лицу за это били. Но я не потому, чтобы оскорбить их, нет... Понимаете, все эти пятна не давали мне покоя… А те, которые просыпались… которых я каким-то образом будил… оживлял… поднимал… не знаю как там правильно говорится… — Филимон Кузьмич совсем запутался от волнения и осуждения, которое, казалось, витало в воздухе и липло к нему, как летучая мышь — к жертве. — У этих красивых женщин из прозектёрской были некрасивые пятна. Вы не подумайте, я ведь не того! И не к каждой. Только к тем, у кого тоже... пятна. Ну не давали они мне покоя, понимаете?! Не да-ва-ли. Сила какая-то странная, неведомая тянула меня положить на них руку. Это был крик отчаяния, мольба о помощи, о понимании! И зал замер, слушая, проникаясь этой страшно путанной исповедью маньяка. — Каждая женщина, вновь увидев мир, пусть ночью, пусть под луной и на кладбище, была мне благодарна за ещё один шанс почувствовать себя живой, почувствовать себя любимой и желанной. Каждая с удовольствием шла со мной под руку меж могил и радовалась слушая в свой адрес доброе слово, комплименты, которых видать за жизнь им мало было дано. Почти каждая из них шутила, что в последний раз не капризничают, и что из меня неплохой кавалер, вежливый, внимательный, умеющий слушать. Недолюбленные, не выслушанные, не понятые своими любимыми, с горами нерастраченной любви и нежности, они раскрывались! Они раскрывали передо мной душу. Понимаете? И Филимон Кузьмич так проникновенно взглянул на пресветлого Правданиэля, будто от его слов сейчас зависело всё — и его жизнь, и его будущее, и решение суда. — Спасибо, — холодно уронил защитник. — Займите своё место. Хотя… — тут он сделал очень таинственное лицо. Его холодно-голубые раскосые ясны очи хищно свернули под истинно эльфийскими светлыми бровями, окинув собравшихся, и застыли на подсудимом. — Мы не спросили самого главного. Бедолага сглотнул и взбледнул, видно, уже предчувствоавал самым чувствительным к неприятностям местом эти самые неприятности. Адвокат растянул тонкие губы в подобии улыбки с удовольствием демонстрируя кончики белоснежный клыков, и продолжил: — Если у некроманта никто ничего не воровал, то, внимание, вопрос! - голос взлетел под свод огромной судебной залы, заставив всех замереть. - Как Филимон Кузьмич, человек безусловно образованный, но магический абсолютно бездарный, умудрялся поднимать трупы? — Как?! — ахнул человечий царь на пару со своим главным труповедом. — Как?! — воскликнули мы на пару с Владыкой Пресветлого Леса. Сам же подсудимый густо покраснел и, тяжело вздохнув, ответил: — Я не знаю. Я… Я их просто целовал, и все. Снисходительная улыбка опять коснулась тонких губ Правданиэля. — Молодой человек, мы поняли, что поцелуем, но желание, не сдобренное порцией магии, это всего лишь желание. Увы, несмотря на ваше мастерство по части поцелуев, на всю силу большой, чистой и искренней любви, женщины так бы и оставались безучастными. — Как же тогда? — повис в воздухе так и не озвученный вопрос и зал замер в ожидании. — Господин верховный Судья, — снова обратился пресветлый адвокат к царю, — позвольте задать несколько вопросов ещё одному свидетелю. Царь почесал судейским молоточком затылок, ловко вскинул голову и корона, опять съехавшая было на нос, вернулась на место. — Прошу вас, пресветлый Правданиэль. Приглашайте. Разрешаю, — провозгласил его величество и стукнул вовремя освобожденным из поредевших кудрей молоточком. Подсудимый в это время опустив бессильно плечи, прошествовал к своей скамье и почти рухнул на неё. Было видно невооруженным глазом, что от нового свидетеля он не ожидает ничего хорошего. — Для дачи показаний приглашается Лукреция Борисовна Жерар де Борщ. Мы с напарником переглянулись. "Кто такая? — безмолвно спрашивали мы друг друга. — Откуда вылез ещё один свидетель?" Правда, ответа не знали ни я, ни он. Тем временем в зал вошла старушка. Длинная, как палка и как палка же худая. Седые кудряшки свисали, щегольски подкрученные, длинное старомодное платье шуршало, зонт, что использовался, как трость, постукивал о пол. Старушка встала на место свидетеля, сложила губы в накрашенное по девичьи розовой помадой колечко и вопросительно уставилась на адвоката. Казалось, она никого вокруг не замечает. Но мы-то с Колиэлем не кто-нибудь, мы калачи тёртые, лучшие как-никак следователи Пресветлого Леса. Мы понимающе переглянулись. И я шепотом спросил: — А это ещё кто? — А ты не знаешь? — так же шепотом удивился Колянэль. — Нет. Так кто? — В том то и дело, что и я не знаю, — пожал плечами напарник. Тем временем судья привел старушку к присяге, и она вдруг ласково улыбнулась Фильке, который при её появлении хорошенько так покраснел, ещё больше пригорюнился и еще унылее смотрел со своего места. — Представьтесь и расскажите, какое отношение вы имеете к подозреваемому. — Я Лукреция Борисовна Жерар де Борщ, вот этому чудесному мальчику прабабушка, — старушка кокетливо стрельнула глазками и снова тепло улыбнулась подсудимому. А нам с напарником вдруг подумалось, что вот так умильно улыбаются только маленьким котятами и детям самого юного возраста. Филимон Кузьмич же не был ни тем, ни другим, и потому мы с напарником обменялись подозрительными взглядами. — Лукреция Борисовна, расскажите о предках обвиняемого, приходящегося вам правнуком, — адвокат смотрел на старушку ничего не выражающим взглядом. Пожилая женщина перевела на него такой же любующийся, умилённый взгляд и стала рассказывать: — Я — Кузькина мать и бабушка. А мой сын Кузенька давно покоится на поселковом кладбище. А Филюшка — единственный сын моего внука Кузи, то есть Кузьмы Кузьмича. — Минутку. Прошу уточнить, — выставил вперед ладонь адвокат. — Сколько же вам лет, Лукреция Борисовна? Вы пережили своих детей! — Какой же ты сообразительный мальчик, пресветлый! — мило наклонила голову набок старушка, любуясь нетипичным эльфом. — Именно! Я их пережила. Правда, старушка сказала это так, что мы поняли, что она и нас всех переживёт. — Можете ли вы, Лукреция Борисовна, указать причину вашего долгожительства? Старушка в деланном изумлении округлила глаза. — Могу, голубчик. Только это секрет. Правданиэль дернул бровью на непроницаемом лице, как бы подчеркивая неуместность кокетства в данном случае, но, как ни странно, поддержал игривый тон. — А вы назовите, пожалуйста, — смешав строгий тон и ласковую улыбку сказал он. — Честное слово, мы никому не скажем. — Мне сто сорок годков, — и стосорокалетняя старушка кокетливо хлопнула ресницами. — Вы можете это подтвердить? — продолжая улыбаться и не теряя строгости и самообладания, спросил пресветлый Правданиэль. Лукреция Борисовна порылась в своём старинном ридикюле и вынула оттуда паспорт старинного же образца. — Прошу! — Благодарю, — защитник некромантского "маньяка" принял документ и передал его судье. — Можете ли вы, Лукреция Борисовна, объяснить, что является причиной вашего столь продолжительного срока жизни? — Конечно, господин Правданиэль. Мой отец был эльфом. Что?! Как?! Почему? Все переполошились. — Вы можете это доказать? — не теряя хладнокровия и спокойного выражения лица, спросил, перекрывая шум в зале, Правданиэль. — Почему нет? Разве я с вами поссорилась? — удивилась и даже огорчилась старушка. Но не это сейчас было интересно. Я толкнул в бок Колиэля и кивнул на подсудимого. У него так забавно вытянулось лицо! Почти так же, как в момент задержания. Но старушка опять порылась в своём старомодном ридикюле и вытащила из него огромный альбом. Тоже старинный. Мы с напарником переглянулись и нервно задёргали носами — пространственная магия не была уделом человеков. Только эльфы могли такое! — Здесь мои детские магические отпечатки ушей, — и она протянула раскрытый альбом Правданиэлю. Тот перехватил доказательство и передал его судье для ознакомления. Тот долго молча смотрел на разворот, потом стал листать большие твердые листы, где любопытной публике были плохо видны старинные магические картинки с натуры, которые ныне заменились фотографиями. Царь листал старый альбом и поглядывал на старушку, которая цвела от всеобщего внимания. — Однозначно это она, — проговорил озадаченный царь. — Только где же ваши уши? Их хорошо было видно на детских фотографиях, а сейчас — нет. И старушка ловко приподняла седые кудри, что замысловатой волной спускались вдоль лица. Наружу выглянули прекрасной лепки типично эльфийские уши. С одним лишь недостатком — очень небольшие, скажем прямо маловатые для эльфов. Но для эльфийской полукровки — идеальные. — Пограничные мы. Наше селение раскинулось аккурат на границе. А род наш давний, дворянских кровей. Только наполовину. Правда годы-то идут, вот и не помню то ли верхнюю… То ли нижнюю половину. Но не суть. Мама моя в молодости писаная красавица была. Столько молодчиков к ней сваталось, ваши ушастые в первых рядах были! Ну а что! Панночка видная, с приданым, а кровь она и у пресветлых аристократов горячая, даром что голубая. Вот и шастали к ней белобрысые ушастики, пока по велению гордых родителей замуж не вышла. А что? Эльф ногу через границу перекинул — и стоит под балконом с цветочками, баллады эльфийские да стихи ей посвящает. Эх… Вот самому удачливому она и подарила свое сердечко! Ах!.. Какой был мужчина! Настоящий эльф! Он ласково называл ее Луковичкой, объясняя, что от её шуточек всегда хочется плакать. Какой мужчина! Какой мужчина!.. Одним своим видом он во всё вдыхал жизнь, хотя поговаривали, что это магия. Дочь свою, то есть меня, она назвала Лукрецией, в честь возлюбленной и данного ей удобрительно-ласкательного "Луковичка". Дальше последовала такая душераздирающе-романтичная история о запрещённой родителями несчастной любви, что даже у меня слезы в глазах стояли. Что в этот момент стояло у Колиэля — не смотрел, не желая, чтобы напарник уличил меня в сём мокром деле. Исход сей любви, как ни прискорбно, был ожидаемым, ведь всем издревле известно, что все пресветлые семейства ратуют за чистоту крови. Так что влюблённых можно пожалеть и от всей широкой эльфийской души посочувствовать. — Это что же получается, у мальца есть дар? — с недоверием глядя на обвиняемого, воскликнул Сергей Львович Перепелица со своего места. Что было с его стороны очень неуважительно по отношению к Суду, и что Верховный Судья дал это понять свирепым царским взглядом. Некромантус захлопнулся и тихо сел на своё место - в такой позорной ситуации он ещё не был. — Да-да, господин Некромантус, вы совершенно правы, — ехидно улыбаясь всеми своими клыками, утвердительно кивал адвокат. — Вы просмотрели не просто дар у своего сотрудника, вы не увидели потрясающего сочетания магии жизни и смерти. На господина Некромантуса стало больно смотреть. Я глянул на Колянэля, он глянул на меня. Да, наше чувство было одним на двоих — некроманта было откровенно жалко. И толпы мурашек по спине снизу вверх, и пронизывающий душу холод от чужой магии не могли не смогли уменьшить нашего сочувствия. Зато взглянув на лицо подсудимого, мы с напарником развеселились. Как впрочем, и половина судебного зала. Как раз та половина, к которой Филимон Кузьмич Борщ и сидел лицом. И вот это лицо… Что там творилось на этом лице — ни сказать, ни написать: недоверие, изумление, шок, боль, радость, опять недоверие, восторг. — Знатно погулял светлый эльф, эх, знатно. С последствиями! — вопиюще неуважительно вдруг перебил адвоката сторож со своего места и, закручивая седые усы, масляно улыбнулся Лукреции Борисовне. Та в свою очередь не растерялась и улыбнулась ему, вложив в неё всё свое кокетство. Глава 5. Заключительная, оно же эпилог, или Повествование о том, что истина всегда рождается в тяжких муках Обнаружение у себя под носом столь ценного мага прошло красиво, бойко, громко и с международным скандалом. Хотя начиналось все очень даже хорошо. Вернее плохо. Началось всё с жалобы придворного Некромантуса своему другу и царю на то, что кто-то в его вотчине портит трупы. Господин труповед истерично кричал сотрясая кулаками воздух, а заодно и свою собственную черную, как ночь хламиду, мелодично позвякивая защитными браслетами-амулетами и магическими печатями на своей шее. Его Величество знал про придурь своего вассала, но закрывал ясны государственные очи, считая что чем бы дите себе не баловалось на старости лет лишь бы не плакало. Да и любил он старого друга за неукоснительную службу, честность и преданность, и решил, что страдальцу надо бы помочь. Только как бросить все силы на помощь, чтобы при этом никаких сил не тратить? И чтобы об этой гадостной истории не прознала свобода слова, он не знал, потому задумал хитроумный план и тихо его вынашивал. Вынашивал недолго, качественно, без регистрации и смс. В итоге все получилось даже лучше чем хотелось: стоило только взять парочку аккордов, чтоб сыграть на белобрысой и длинноухой национальной гордости, и всю грязную работу сделали добродушные соседи с неизлечимым синдромом Павла-Морозиэля. А уже царские умники раскрутили дело, да вот незадача - прабабка подсудимого нашла ловкого адвоката, который поставил всё дело с ног на голову. И в итоге подсудимый оказался героем и редким волшебником с чудесным сочетанием магий. Так что зря все думали крайне плохо про молодого дипломированного специалиста, ой зря. Расследование помогло выявить одаренного, иначе прозябать бы Фильке в морге до скончания своих лет! Единственный минус был в том, что магия Филимона Кузьмича включалась не всегда, и включалась спонтанно. Только в случае симпатии. Или если доброе сердце вновь обретенного мага чувствовало расположение к страждущему. Оно и понято, эльфийская кровь сильно размыта, а соединившись с магией человеков и вовсе дала неожиданный результат. Явление мага жизни-смерти стало сенсацией в магическом мире. И таких магов ринулись искать на родине бывшего маньяка и нынешнего героя. А про Колиэля и Толиэля никто и не вспомнил. И снова Банный Орден венценосных единомышленников собрался в полном составе! И снова в слабом свете клубящийся дым создавал странные образы! И снова из-под него слышался тихий разговор сильных мира сего! "Подфартило так подфартило”, — думал человечий царь мысленно потирая ручки от радости. — “Ещё один маг, да не абы кто, а целитель, и весь мой!" — Я помню когда он у меня встал в первый раз, — мечтательно улыбнувшись и закатив глаза промурлыкал главный труповед столицы, и буквально у всех присутствующих нервно дернулся глаз. — О! Это было словно вчера! Первый курс, первая практика в морге. Мужчина тридцати лет, сквозное огнестрельное. Помню, как он вдруг открыл глаза и уставился на меня мутным взглядом... И я понял что это пятёрка! Единственная пятёрка на потоке. Я уже тогда был лучше всех! Эх… Дела давно минувших дней, приданье старины глубокой. Мемуары что-ли сесть писать... Но одно не укладывается в голове все равно! Старый дурень, как же я не почуял одаренного у себя под боком? Я! Лучший маг королевства! Изрядно подвыпивший почтенный Некромантус каялся излишне громко и эмоционально в отчаянии схватился за мокрую седую шевелюру — слушатели были явно не рады. Он опять сидел в сторонке, грел пинту медовухи, в этот раз изображая статую ущемленной гордости. Ущемленной за самое живое и чувствительное. — А ты бы и не смог, — снисходительно улыбнувшись ответил ему эльфийский Владыка. — Я и сам ее не почувствовал. Магия Жизни — очень тонкая и хрупкая материя. Она "прячется" при плотном соприкосновений с некромагией и выходит в редких экстремальных случаях, к коим можно причислить поцелуй с наличием романтических чувств. — Владинэль, брат мой во Ордене, — обратился к нему человечий царь, пыхтя под войлочной банной шапкою с надписью “Царь, просто царь!” в ритме веника, и распластав по горячему полку своё немалое пузо. — Удивил меня юноша-некромант так удивил! Это же какой перл скрывался под неприглядной внешностью и паршивой репутацией! Но твои сыскари, да, справились! Так что желание твоё за тобой! Эльфийский владыка, пыхтящий под веником другого банщика, довольно то ли пел, то ли мурлыкал. От этих ли звуков или от чего другого, но владыка обортней Альф А'Самец сопел недовольно на всю парилку, перекрывая даже звук веников. — Тогда так, — размягчённый голос эльфийского правителя слышался в мерном пошлёпывании берёзовых и дубовых веток. — Отдаёте некроманта-целителя мне в Пресветлый Лес. — Что?! — взвыл Альф А'Самец. — Что?! — пискнул человечий царь. — Что?! — прорычал драконий Владыка. Трое участников банного ордена вскочили со своих полков и, оттолкнув банщиков и их веники, с самым угрожающим видом двинулись к владыке эльфов. И только некромантус грустно сидел в сторонке, задумчиво глядя в свою пинту пива. Пресветлый Владыка немного смутился, но стараясь не показать виду, продолжил: — На первый год, — выставил перед собой ладони все ещё беспомощно распластанный на полке эльф. — Только на первый год, только на один первый год! Всё же у меня неисполненное желание, братья во Ордене! Надеюсь, вы помните это. Тут голос эльфа немного окреп, а взгляд стал жёстче. Всё же правитель, а не какой-нибудь простой эльф, и не баловство, а честный договор. Братья во Ордене, поправив свои войлочные шапки, слегка сбавили тон и накал страстей, расселись по свободным полкам. И человечий царь сказал: — А пойдёмте квасу выпьем да потянем жребий, в чьих царствах наш чародей-целитель будет жить после Пресветлого Леса. А, братья? И все дружно встали и вышли из парилки, чтобы разделить по братски добычу, что так удачно разыгрывали человечий царь, владыка эльфов и Некромантус.