Маленький большой человек

Глава 5

Старшина недобро как-то усмехнулся.

– Ладно, Николай. Потом договорим, – сказал он и ушёл.

Я вернулся к лошадям. Пару часов возились с ними. Где упряжь починить, где передки подремонтировать. Потом кормили и поили животных, лечили. Словом, занимались своим гужевым транспортом, чтобы он, как и механический, был в работоспособном состоянии. Я не так долго на войне, но уже твёрдо запомнил: здесь всё иначе. Это там, на рубеже двух веков, лошади остались в прошлом, превратившись в экзотику. Здесь, в 1943-м, они – главная движущая сила. Не грузовики, не танки или тягачи, а именно эти вот, парнокопытные, на которых и легла одна из самых трудных задач – перевозить бойцов и военные грузы.

Утомлённые, часов в восемь вечера мы с Василием разожгли костёр и собрались обсушиться и погреться. Днём некоторое время моросил нудный дождь, и мы вымокли. Плащ-палатки смогли сохранить сухость сверху, но и штаны вместе с кальсонами по самое некуда, и портянки – всё было насквозь. Пришлось переодеваться и сушиться, чтобы не заболеть. Мы поужинали, и только я расслабился, предвкушая крепкий сон до самого утра, как послышались неподалеку шаги. Точнее – шлёпанье подошв по грязи.

Вскоре из сумерек появились двое солдат. Я бросил на них взгляд, и у меня появилось недоброе предчувствие.

– Кто тут сержант Агбаев? – спросил один из них.

– Я здесь, – ответил ему.

– Собирайтесь.

– Куда?

– Там узнаете, – прозвучал недобрый ответ.

Я быстро навернул сухие портянки, надел ботинки, закрепил обмотки. Василий всё это время, напряженный, сидел напротив и с волнением смотрел то на меня, то на солдат, которые были настроены явно решительно.

– Дядя Коля, может, мне командиру сообщить? – спросил напарник.

– Да, доложи, как уйдем, – сказал я. – Вещи с собой брать? – спросил солдат.

– Пока не надо.

Мы пошли, и я на прощание подмигнул Глухарёву. Мол, не тушуйся, боец! Всё будет хорошо! А у самого поджилки тряслись. Кажется, я догадался, по какой такой причине меня на ночь глядя два бойца, вооруженных автоматами, ведут в неизвестном направлении. Но спрашивать, по какой причине и куда идём, не стал. Всё и так было слишком похоже на арест. Возможно, я ошибаюсь, но когда смотришь много фильмов и читаешь книги о советском прошлом, другие ассоциации не возникают. Уж явно этим двоим не захотелось со мной в карты перекинуться или «козла» забить.

Шли мы недолго, минут пять-семь. По пути конвоиры поместили меня между собой. Затем один вошёл в блиндаж, перед дверью спросив:

– Товарищ капитан, разрешите?

Получив согласие, прошёл внутрь. Я следом, второй боец замыкал нашу маленькую группу. Втроём мы оказались в просторном, раза два больше, чем у лейтенанта Горкина, блиндаже. Но обстановка здесь была такой же: стол, пара табуретов, лежанка в углу, печь-буржуйка с дымоходом, ведущим в потолок. На столе снарядная гильза, переделанная под масляный светильник.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – вытянулся один из конвоиров. – Сержант Агбаев по вашему приказу доставлен!

– Хорошо, – ответил сухопарый офицер лет 45-ти, сидевший за столом. Перед ним лежала раскрытая папка. – Свободны. А вы, Агбаев, присаживайтесь. Разговор есть.

Конвоиры вышли, и меня порадовало хотя бы то, что у меня руки остались свободными. Ни верёвкой их не связали, ни наручниками не скрепили. «Значит, ещё не всё так плохо», – подумал я, усаживаясь на табурет. Незнакомый капитан поднял на меня глаза и пристально смотрел несколько секунд, изучая. Затем представился:

– Меня зовут Геннадий Васильевич, фамилия Новицкий. Я капитан СМЕРШ. Насколько понимаю из вашего личного дела, Кадыльбек Лукпанович, вы не впервые оказались в поле зрения органов?

Я заморгал от неожиданности. Как это «не впервые»? Тот, в чьем теле я оказался, – он что, преступник? Сам-то я ничего такого, предосудительного то есть, не совершал. Ни в обычной жизни, ни тем более здесь, на фронте. Ну, то есть было разок, что я ляпнул про товарища Сталина нечто неправильное. Вернее, с точки зрения текущей обстановки, а если рассуждать в общем… Нет, лучше не вспоминать, страшно. Тогда капитан Балабанов велел мне заткнуться и пригрозил отправить в Особый отдел, если продолжу в том же духе. Но не думаю, что комбат на меня донос настрочил. Иначе я бы здесь теперь не находился. В чём же дело, не пойму?

– Простите, товарищ капитан, но я не понимаю. Никогда ничем предосудительным не занимался, – ответил я.

– Разве? – усмехнулся Новицкий. – А вот здесь написано, что вы искали кого-нибудь, кто знает казахский язык. – Он кивнул на исписанную бумажку.

«Так вот ты какой, донос», – подумал я.

– Не знал, что в СССР предосудительно интересоваться родным языком, – сказал я.

– Интересоваться можно. Только нельзя забывать, что государственный язык в СССР – русский. А вам для чего в таком случае здесь, на фронте, казахский понадобился? – капитан прищурился.

«Да чтобы немцам шифровки писать», – подумал я язвительно, но промолчал. Только расстегнул карман гимнастёрки, протянул конверт.

– Вот, посмотрите сами. Письмо из дома получил. Оно на казахском.