Малыш... мне 35!!!

Стена и бегство

Цифра «35» повисла в воздухе между ними невидимым холодным экраном. Илья пытался пробиться сквозь него — стал нарочито нежным, почти почтительным, забрасывал её комплиментами, в которых теперь всегда сквозило: «несмотря на возраст». Это было невыносимо. Ирина отстранялась, её улыбка становилась всё более напряжённой, а глаза — всё более пустыми.

Они продолжали встречаться, но прежней лёгкости не было. Илья ловил себя на том, что подсознательно ищет признаки «возраста»: как она двигается, какие слова использует, о чём вспоминает. Каждая её история из прошлого — про институт, про первые годы с мужем, про рождение дочери — теперь отдавалась в нём глухим эхом: «Это было, когда мне было семь лет».

Он злился на себя за эту фиксацию, но не мог остановиться. Его мир, выстроенный вокруг молодости, красоты и бесконечного будущего, дал трещину.

Спасительным мостом могло стать что-то настоящее, что-то из её жизни здесь и сейчас. И он сам, неожиданно для себя, попросил:
— Когда Катя приедет в следующий раз… можно я с ней познакомлюсь?
Ирина смотрела на него так, будто он предложил прыгнуть с парашютом.
— Зачем? — спросила она с предельной прямотой.
— Потому что она — часть тебя. Важная часть. И мне… мне не всё равно.

Она долго молчала, изучая его лицо, ища фальши. Видимо, не найдя, вздохнула.
— Ладно. Но только если пообещаешь не пытаться быть крутым. И не дарить ей дорогих подарков. Она это ненавидит.

Катя приехала на выходные, и Ирина устроила ужин у себя дома. Илья нервничал, как подросток перед свиданием. Он купил не подарок, а просто хороший десерт из кондитерской, которую Ирина любила.

Дочь оказалась высокой, худощавой девушкой с мамиными серо-зелёными глазами, но с острым, колючим взглядом. Она осмотрела его с ног до головы одним беглым, оценивающим взглядом, в котором читалось: «Ну-ну, мама, где ты этого набралась?»

За столом первые минуты висела ледяная пауза. Илья попытался заговорить о Питере, о том, как там сейчас.
— Холодно и сыро, как всегда, — отрезала Катя. — Вы там давно были?
— Э… года три назад, на соревнованиях.
— А, вы спортсмен.

Это звучало не как вопрос, а как клеймо. Ирина смотрела на свою тарелку, явно сдерживаясь, чтобы не вмешаться.

Илья решил сменить тактику. Он рассказал смешную и нелепую историю о том, как в его зал пришёл новый тренер по йоге, который пытался медитировать в сауне и чуть не сгорел заживо. История была самоироничной, он выставил себя в ней немного глуповатым.

Катя сначала смотрела на него скептически, но к концу истории уголок её рта дрогнул. Потом она фыркнула.
— Ну, зато оригинально. У нас в общаге соседка пыталась медитировать от запаха носков соседа. Тоже не помогло.

Лёд тронулся. Они заговорили о музыке. Оказалось, Катя, как и он, ненавидела современный поп, а предпочитала старый панк-рок и тяжёлый рок. Они спорили о лучших альбомах, и Илья, к своему удивлению, проигрывал — она знала группы, о которых он только слышал. Он видел, как Ирина наблюдает за ними, и на её лице появилось странное выражение — смесь тревоги и нежной грусти.

Когда Катя ушла в свою комнату звонить подруге, Ирина выдохнула.
— Ну? — спросила она тихо.
— Она потрясающая, — честно сказал Илья. — Умная, едкая, самостоятельная. Ты её прекрасно воспитала.
— Не я её воспитала. Жизнь воспитала, — поправила Ирина, но в её глазах блеснула благодарность. — И она тебя… приняла. Пока что. Это много.

Эта встреча что-то сдвинула. Катя была живым доказательством не «возраста» Ирины, а её жизни. Её любви, её потерь, её силы. Илья стал видеть не цифру, а следы, которые эти годы оставили: мудрость в принятии решений, терпение, с которым она слушала, глубокую, несуетную любовь к дочери. Его страх начал понемногу растворяться в уважении. А уважение плавно перетекало в нечто большее, от чего у него перехватывало дыхание.

Однажды вечером, после того как Катя уехала в Питер, они мыли посуду на кухне. Тишина была тёплой, почти семейной. Илья вытирал тарелку и вдруг сказал, глядя на пену в раковине:
— Я не хочу это терять.
Ирина замерла с бокалом в руках.
— Что именно?
— Это. Тишину. Ужины. Даже твои вечные сериалы про врачей. Тебя.
Она медленно поставила бокал, вытерла руки.
— Илья, мы говорили об этом. У нас нет общего будущего. У тебя его — вагон и маленькая тележка. У меня — оно уже во многом прожито и расписано. Дочь, которая скоро станет совсем взрослой. Бизнес, который требует всю меня. Место, где мне удобно и спокойно.
— А я что, нарушаю твой покой? — он обернулся к ней, и в его голосе прозвучала боль.
— Да! — вырвалось у неё с такой силой, что он отшатнулся. — Ты нарушаешь! Потому что с тобой я начинаю хотеть того, на что уже забила. С тобой я снова начинаю… надеяться. И это самое страшное, что может быть. Надежда — это всегда предвестник боли.

Она говорила, и из её глаз, наконец, хлынули слёзы, которые она, видимо, копила все эти недели. Слёзы не слабости, а ярости и отчаяния.
— Я не переживу ещё один раз, когда человек, в которого я поверила, посмотрит на меня и решит, что я уже «не та», что пора кого-то помоложе! Я не переживу, когда ты проснёшься однажды и поймёшь, что потратил лучшие годы на женщину, у которой уже морщины и взрослая дочь! Я не хочу быть твоим уроком, Илья! Я хочу быть твоим счастьем, а это невозможно!

Он пытался обнять её, но она вырвалась, как затравленное животное.
— Нет! Не сейчас! Я не могу. Мне нужно… мне нужно пространство.

На следующий день она перестала отвечать на сообщения. На звонки отвечала коротко: «Занята. Не сейчас». Он приехал в фитнес-центр в часы её занятий — её не было. Администратор сказал, что она приостановила абонемент.

Она не исчезла. Она отступила за свою броню, закатала щиты и наглухо закрыла все люки. Она решила спасти себя. От него. От надежды. От возможной боли, которая казалась ей не просто вероятной, а неотвратимой.

Илья был в ярости. На неё. На себя. На всю эту дурацкую ситуацию. Он решил, что сможет её забыть. Что это просто сильная зависимость, «фантомные боли» от уколотого самолюбия. Он вернулся к прежней жизни с удвоенной силой. Устроил закрытую вечеринку в клубе, пригласил самых ярких, самых доступных девушек из своего окружения. Он пил, смеялся громче всех, танцевал, флиртовал. Одна из моделей, с телом греческой богини и пустым, как орех, взглядом, явно намекала, что готова остаться.