Мам, прости, у нас любовь

Неприлично быть живой

Об этом не пишут в книгах для женщин.
Об этом не говорят на кухнях.
Женщины не признаются в этом вслух, но почти каждая из нас хотя бы раз просыпалась рядом с мужчиной, от которого хотелось отодвинуться не телом — жизнью.

Есения проснулась именно с этой мыслью.

Сначала она проверила — дышит ли он.
Потом — себя.

Он дышал ровно.
Она — через раз.

Полгода назад он ударил её.
Не «случайно».
В ярости, но при этом буднично. Как мужчина, которому стало тесно в собственной правоте.

Самое страшное было даже не это.
А то, что после удара она осталась.

Осталась лежать.
Осталась молчать.
Осталась жить с человеком, который однажды посмотрел на неё и решил: можно.

С тех пор она знала:
граница пройдена, но кровь не пролилась — значит, можно жить дальше.

Есения называла себя Ессой.
Полное имя требовало достоинства, а у неё его временно не было. Как денег. Как будущего. Как ощущения, что она — не ошибка.

Она лежала и считала, сколько раз за последние годы она проглотила то, что хотела крикнуть.
Счёт давно сбился.

— Ты опять в этом своём состоянии? — пробормотал он, не открывая глаз.

В этом состоянии?
Как будто отчаяние — это погода. Сегодня дождь, завтра пройдёт.

— А в каком мне быть? — спросила она.

Он не ответил. Он вообще редко отвечал, когда разговор мог пойти не по его сценарию.

Комната была маленькая, съёмная, временная — как всё в её жизни.
В этой комнате он делал ей предложение.
В этой же комнате он передумал, сказав, что "браком" - хорошее дело не назовут.
Свадьбы не было.
Зато был ящик с кольцом — доказательство того, что надежды тоже можно хранить, как ненужные документы.

Еще была подруга.
Бывшая.

Та, с которой он «чуть не переспал», пока Есса была на концерте и позволила себе редкую роскошь — не думать о нём несколько часов.

— Ты же понимаешь, я был не в себе и пьян, — сказал он тогда.

Мужчины всегда «не в себе», когда делают больно.
Зато, потом женщины слишком долго в себе, чтобы уйти.

Есса встала. Босые ноги коснулись пола — холодного, честного, не обещающего ничего теплого и уютного в этом дне.

— Я уезжаю работать, — сказала она.

— Опять в такси? — он наконец открыл глаза. — Ты же умная. Зачем ты так с собой?

Зачем ты так с собой?
Фраза, после которой обычно хочется смеяться или резать вены. Иногда — и то и другое. К слову, это был совсем не комплимент в сторону интеллекта, а обычная насмешка. Сам он работал наплывами, заработал - спутил свое, спустил ее и снова на шабашки. Он считал это проявлением свободы, а кто свободен - тот и умен. А эта девчонка, будто всего лишь винт системы и создана для обслуживания его комфорта. Он об этом никогда не говорил, но читая между строк, это чувствовалось всегда.

— А я видимо лишилась своего ума, — сказала с обидой она. — Может ты пойдешь?
Он закатил глаза и отвернулся залипнув в экран телефона.

Она оделась быстро. В зеркале на секунду задержалась. Лицо было знакомым, но будто сданным в аренду.

Утренний Петербург встретил её безразличием. Словно игнорировал ее нахождение на своих улицах.
Этот город умеет смотреть сквозь тебя так, что ты сама начинаешь сомневаться — существуешь ли.

Она приехала сюда полтора года назад, чтобы найти себя. Как будто себя можно найти, если ты заранее согласилась потеряться. Бросила высокооплачеваему работу, которая раздрожала. Почему-то решила тогда выбрать себя и заняться ментальным здоровьем. Смешно, учитывая новую реальность, не правда ли?

Такси стало её исповедальней.
Там она могла быть и святой и грешницей. Видя ее прекрасные, утонченные внешние данные, разговор заводили только так: "А почему вы выбрали эту работу?", "Вам не страшно вечером?"

"Потому что мне нужно выжить. Да, мне страшно из-за высокой тревожности и днем"- думала про себя Есса, но отвечала лишь короткое:
— Я просто люблю водить и узнавать истории людей. - фальшиво улыбаясь.

Двенадцать-тринадцать часов за рулем ужасно выматывали, давления добавляли курьерские заказы цветов, для таких же цветочных девочек как и сами букеты. Каждый такой заказ напоминал о ее ничтожности и несчастье, которые она выбрала от эмоционального бессилия. В перерывах она курила и плакала, выделяя на это не более трех минут, чтобы лицо не стало болезненным. А то любопытные пассажиры, постоянно подмечали ее грустные глаза.
Так проходил каждый день и Есения соглашалась на всё, лишь бы не возвращаться домой слишком рано.

Вечером она вернулась.
Он сидел на кухне.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Эта фраза всегда означала: тебе снова будет больно, но ты не уйдёшь.

— Ты знаешь, я тебя люблю, — начал он.

Любовь в его устах звучала как алиби.

Есса посмотрела на чайник. Он был холодный. Как их разговоры. Как её вера в «потом».

— А любовь оставляет синяки? — с насмешкой кольнула его она.

Он вздохнул. Диалог на этом закончился. Устал от неё.
А она — от себя.

Ночью Есения лежала в темноте, слушая, как город живёт без неё и размышляла:
"Я не знаю, где взять силы.
Я не знаю, как собрать себя по частям.
Я хочу хотеть жить."

Эти мысли были почти неприличными.
Женщинам не положено хотеть слишком многого.
Особенно — себя.