Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать

Глава 5

Я рывком подняла Пиявку, стряхивая ягоды на землю:

— Не смей! Не смей, слышишь?! Это яд! — Опустилась на колени, ухватила девочку за подбородок: — Плюй! Слышишь?! Плюй! Сейчас же!

Та лишь хлопала глазами, в которых подозрительно задрожала влага. Кажется, сейчас разревется. Я была, как в лихорадке, сама едва не ревела. Пиявка была вся перемазана ядовитым соком, и от страха у меня буквально чернело перед глазами. Что же делать? Я сжимала ее ручонку, заглядывала в лицо:

— Детка, открой рот! Покажи, что во рту! Открой рот, миленькая! Пожалуйста!

Пиявка, все же, открыла рот, но жеваных ягод там не оказалось.

Проглотила…

Великий, сохрани! Проглотила!

Я снова трясла ее:

— Сколько ты съела? Много? Скажи мне, детка!

Та молчала. Я понимала, что пугаю ее своими криками, но ничего не могла поделать. Нужно, чтобы ее стошнило. Немедленно! Но как заставить? Я совсем не умела обращаться с детьми! Что с ней делать?

Я заглянула Пиявке в лицо:

— Нужно все это достать, понимаешь? Эти ягоды, которые ты съела. Иначе ты умрешь! Понимаешь? Нужно, чтобы стошнило. Давай! Нагнись!

Ничего она не понимала. Стояла и хлопала глазами. Но мне казалось, что ее тонкие полупрозрачные веки уже тяжелеют, а взгляд соловеет. Сколько надо такой крохе? Да просто лизнуть! Дети бедняков с пеленок знают, что эти ягоды есть нельзя! Я должна что-то сделать. Хоть что-то! Великий, помоги мне!

Известный способ — два пальца в рот. Проще простого. Но как это сделать с Пиявкой? Великий, дай мне сил! Пусть она меня за это возненавидит, но я не стану просто стоять и смотреть, как она умирает.

Я обняла ее, прижала к себе:

— Прости меня, детка, но так надо.

Не дав опомниться, опрокинула ее через свое колено, свесила головой вниз и быстро засунула пальцы ей в рот, стараясь надавить на основание языка. Пиявка будто очнулась. Завизжала, извивалась, как уж, а мелкие острые зубки накрепко впились в мои пальцы. Я не ожидала, что ребенок может оказаться настолько сильным. Пес с ними, с пальцами! Ну же!

Наконец, она обмякла, а ее желудок исторг черное содержимое. Великий! Здесь не меньше пригоршни! Оставалось лишь молиться, чтобы я успела.

Я поставила рыдающую пиявку на ноги, снова обняла. Та нещадно колотила меня кулачками. Я поцеловала ее в лоб:

— Прости, маленькая. Теперь обязательно нужно попить.

Я посмотрела на полыхающий костер. Надеюсь, хотя бы мелкие ветки успели прогореть до углей. Больше у меня не было никаких идей.

Я посадила Пиявку на землю, утерла ей рот собственной юбкой:

— Сиди здесь!

Кинулась к сумке, достала деревянную чашку. Набрала воды в реке и рухнула на колени у костра. Ворошила палкой горящие ветки, прикрывая лицо ладонью от вылетающих снопов искр. Наконец, выбрала несколько тонких прогоревших веточек. Искрошила их в чашку, обжигая пальцы. Поднесла к губам рыдающей Пиявки.

— Это невкусно, детка, но нужно все выпить. Все до капельки. Давай, миленькая! Потихоньку.

Та вертела головой, фыркала, старалась выбить чашку из моей руки.

— Пожалуйста! Выпей, и я больше не буду. Так надо.

Пиявка сдалась. Видно, поняла, что не отстану. А, может, начала слабеть. Этого я боялась больше всего. Наконец, она сделала крошечный глоток и тут же скривилась. Заклацала зубами разжевывая кусочки угля, и высунула язык, пытаясь сплюнуть хрустящие крошки.

Я заглянула ей в глаза:

— Это надо проглотить, пожалуйста. Давай! Я обещаю, что потом съем весь уголь из костра, слышишь? А ты будешь надо мной смеяться. Договорились? Знаешь, как будет смешно! Давай, еще глоточек. Прошу тебя, детка!

Удивительным чудом Пиявка поддалась уговорам, и мне удалось влить в нее почти все, что было. Теперь оставалось только надеяться, что я успела. И молиться.

Я сидела на земле, держа Пиявку на руках. Рассказывала всякую ерунду, умоляя ее не закрывать глаза. Но девочка слабела на глазах, и меня накрывало паникой. Ее веки тяжелели, губы бледнели. И, обычно горячая, будто печка, она начала холодеть. Я растирала ее ледяные пальчики, пыталась согреть дыханием. Что еще сделать?

Я потрепала Пиявку по щеке:

— Открой глазки, детка, прошу! Тебе нельзя спать, слышишь? Пиявочка! Давай поговорим. Или споем песенку. Ты знаешь песенки? Я знаю много-много веселых песенок.

Ее губы дрогнули:

— Я хочу к папе.

Я кивнула:

— Хорошо. Завтра утром соберемся и пойдем к твоему папе. Я отведу тебя домой, и ты там будешь в безопасности. Слышишь меня? Только не спи. Я должна убедиться, что организм справился с ядом. Нельзя спать. Пиявочка!

Но я не могла требовать от ребенка невозможного. Пиявка все же уснула, и теперь мне оставалось только следить за ее дыханием. Она должна дышать.

Я уткнулась лицом в ладони, размазывала слезы по лицу. Сердце буквально обливалось кровью. Эта девочка не должна умереть. Ни за что не должна! Но что я еще могла?

Я замерла, пораженная неожиданной идеей. Почему я не подумала об этом раньше? Пусть это и последнее средство, но я должна испробовать все. Лишь бы демон Бушарад принял мою клятву. Я не могу позволить Пиявке умереть!

Я лихорадочно огляделась. Это счастье, что мы были у реки. В свидетели клятвы нужны четыре стихии: небо, земля, огонь и вода. У меня было все, что нужно! Я расчистила место у костра и вычертила палкой незамысловатый знак, знакомый каждому. Теперь единственное, чего не хватало — моей крови. Я села на колени перед знаком, взяла нож и без раздумий полоснула по левой ладони. Сжала кулак, дождалась, когда крупные вязкие капли упадут в центр пентаграммы. Теперь все было готово. Оставалось вспомнить точные слова.

— Демон Бушарад, почуй запах моей крови! Приди и явись! Приди и явись! Покупаю твою милость кровной клятвой, оставляю в залог свою жизнь. Демон Бушарад, спаси это дитя. Клянусь привести ее домой, передать из рук в руки, чем бы мне это не грозило. А не сдержу клятву — вся моя кровь, до капли, твоя. Будут свидетелями небо, земля, огонь и вода. Мои уста и твой слух.