Мама, я здесь и с тобой!

Бегство в Германию

Как раз в это время, 19 августа 1991 года Советский Союз распался, Латвия объявила о своей независимости, и в мгновении ока все, кто были нелатыши, стали в Латвии негражданами.
Гражданам выдавались синие  паспорта, а негражданам - лиловые. И в них на английском языке было написано: «alian`s passport» - «паспорт инопланетянина» со всеми вытекающими отсюда последствиями.
И в результате мы, как неграждане, были в Латвии полностю дискриминириваны: никакой работы по специальности, никакого нормального жилья, никакого пособия по уходу за ребёнком-инвалидом.
Работать я, даже кем бы то ни было, не могла, я должна была ухаживать за беспомощным сыном. На помощь отца Артёма, Димы, рассчитывать не приходилось, особенно после одного инцендента.

Летом 1992 года Дима и его мама Вита Сергеевна пригласили Артёма на недельку в гости.

Я привезла его из Риги в Москву, оставила у них и уехала.

Поезд от Москвы до Риги идёт ночь. И едва я успела утром приехать домой, как в квартире раздался телефонный звонок. Звонил Дима.

«Послушай, срочно забирай Артёма! Я знал по твоим рассказам, что он беспомощный. Но не настолько! Мы с ним не справляемся!»

И в тот же вечер я села в поезд, утром приехала в Москву и забрала сына.

Как правило, папам нужны здоровые дети, тем более сыновья.

Конечно, есть исключения. Есть любящие отцы, готовые во всём помогать матери ребёнка и бороться за его здоровье до последней минуты его жизни.

Но со мной такого не случилось...
И в Риге одна детская врач посоветовала мне:
«Если вы хотите продлить жизнь своему сыну, уезжайте за границу, лучше всего в Германию.»
И тут я очень кстати вспомнила о том, что все мои родственники по маминой линии немцы, и  я, не раздумывая, решила ехать в Германию.

Саша уже ходил в шестой класс. Я не решилась брать его с собой, потому что ехала, не зная о том, что ждёт нас в Германии. Он остался с отцом и бабушкой в Москве. Это всех устраивало.

В конце сентября 1992 года я с двумя детъми приехала в Берлин. А через два дня мы были уже в Бонне. Бонн был тогда столицей Германии. И так как я не знала немецкого, была надежда, что в западной части Германии мой вполне приличный английский мне поможет.
Здесь и начались наши злоключения, которые продолжались долгих десять лет.

Приехали мы в Бонн на главный вокзал вечером. Было уже темно. Как сейчас помню. Стою на вокзале с сыном под мышкой в полном смысле этого слова. У него обе ступни были сильно подвёрнуты в правую сторону, и стоять он не мог, мог только сидеть или лежать, a рядом со мной огромная сумка на колёсиках с вещами и моя доченька.

Артёму было тогда двенадцать лет, выглядел он на восемь, а Дашеньке было шесть лет.

Я оставила детей на сумках и пошла в справочную узнать, где мы можем переночевать.

Как я и надеялась, английский язык меня выручил, и выручал ещё целый год.

Мне сказали, что в Бад Годесберге (на южной окраине Бонна) есть гостиница для молодёжи. Там недорого и всегда есть места.

Так оно и получилось: и места были, и недорого. А то, что недорого, было для нас очень важно, потому что денег с собой было очень мало, только те, что собрали для нас родные и друзья в Риге.

Любой, читающий сейчас эти строки, может спросить: на что же я надеялась когда ехала с детьми неизвестно куда?

Я охотно отвечу: на всемогущего Господа Бога, на его безграничную любовь ко мне и к моим детям, и на помощь добрых людей, которых всемилостивый Господь пошлёт мне на моём тернистом пути.

Вeдь Бог же видел, что я не приключений искала, а спасала жизнь своему ребёнку. И потом, я ехала не неизвестно куда, а на Родину моих предков.

Итак, мы переночевали в молодёжной гостинице, но моему сыну было там на по себе: шум, гам и так далее. Утром я оставила детей под присмотром служащей гостиницы и пошла искать что-нибудь более подходящее. И нашла уютный маленький частный отель в Бад Годесберге. Договорилась с хозяевами, которые оказались очень милыми людьми, заплатила 500 марок и вечером переселилась с детьми туда.

На следующий день утром, во время завтрака, я рассказала хозяевам свою историю и сказала, что очень надеюсь, что меня признают немкой.

А после завтрака хозяйка зашла к нам в номер, вернула мне 500 марок и сказала:

«Я не могу взять с вас эти деньги. У меня у самой горе с внучкой, и я понимаю вас, как никто другой. Живите у нас столько, сколько вам понадобится.»

Я плакала от счастья и была ей очень благодарна.

Хозяйка предложила оставить детей в гостинице, и я поехала в Брамшу, туда, где принимали немцев-переселенцев.

Там посмотрели мои документы и сказали:

«Вы нас извините, но вы по паспорту русская и ни слова не говорите по-немецки. Мы не можем вас принять.»

Что ж, это было более, чем логично.

Расстроенная, я вернулась в гостиницу. Радовало только то, что у детей есть крыша над головой и хлеб насущный на каждый день...

Но я понимала, что не могу бесконечно пользоваться добротой людей, которых послал мне Господь, и решила действовать дальше.

Я обратилась за помощью в протестантскую церковь. Пастор внимательно выслушал меня и предложил поселиться в подвале церкви. Там я и дети прожили три недели. Нелёгким было это время. Мне приходилось побираться на паперти в буквальном смысле этого слова, чтобы прокормить детей.

От прихожан церкви я случайно узнала, что в Германии можно попросить политическое убежище. Причина была: в Латвии мы дискриминированы, нас лишили гражданства, и ребёнок у меня беспомощный неизлечимый инвалид.

Кирилл

Я узнала адрес, однажды рано утром собрала детей и, неся сына под мышкой (инвалидного кресла у него тогда ещё не было), взяв дочку за руку, поехала в Кёльн на Блаубахштрассе, 13 «сдаваться». Там находилось управление иностранных дел.

В приёмной управления было очень много народу, яблоку упасть было негде, не то что найти свободный стул. В основном это были беженцы из Албании и Косово. Там в то время шла война.