Мамин "Восход"

Время шло

Как вспоминают соседи, родители были очень красивой парой – оба высокие, стройные. А вот характеры, как уже говорилось, совсем разные. Отец, прямой, «как палка», не умел хитрить и лукавить – мама же владела этим в совершенстве – даже в картишках так ловко могла «свиснуть» из колоды козыря, что обнаруживали не сразу:

- Товарищи, а где козырь? Мама, это ведь ты его увела!

- Карте – место, карте – место! – смеялась она, и я опять оставалась в «дураках» - кукарекала или скакала по дому на одной ножке.

Все было бы хорошо, не будь у этой «медали» обратной стороны. Больно и совсем не хочется вспоминать. Скажу одно – отец, построив дом, стал сильно выпивать. Теперь вижу – происходило это от крутого поворота судьбы, непонимания и равнодушия окружающих. Ведь еще вчера он был асом, первоклассным пилотом элитной авиации, почти богом:

- Иван, ты только летай! Летай и возвращайся! А мы все для тебя сделаем! – напутствовал его механик, в сотый раз осматривая самолет перед вылетом. Желали мягкой посадки все – от официанток в столовой до начальника полетов, утверждавшего маршрут. И он поднимался в небо – улетал и всегда возвращался. Устало спускался по крылу самолета, бросал в руки техника потный шлем, немного свысока смотрел на всех вокруг – что уж там!

А тут вдруг – не нужен никому! Кабы знать об этом раньше, может, стоило и остаться? Например, в Риге, где так любили с маленькой дочкой бродить по городу:

- Папа, папа, смотри, оллы! – восторгалась Витусенька скульптурами над фасадами домов.

Рига, июль 1954 года.

Можно было преподавать в училище, передавая опыт и знания молодежи, или в штабе – просиживать штаны, перекладывая бумажки. А может полетать еще годик – другой – командиром звена истребителей в родном полку на острове Эзеле. Что говорить – варианты были, но слишком много ребят не возвращалось тогда из полета…

Невостребованность и безделье сделали свое дело – благо пенсия была приличной. Порой он умудрялся пропивать ее всю – на выпивку хватало – на еду детям не всегда. Помню, как мама, сдав пустые бутылки, наскребла нам с сестрой на две булочки.

- Мам, а тебе?

- Я не хочу, кушайте, девочки, – отвечала худющая мама, которая не весила тогда и пятидесяти килограммов.

Впрочем, пил не только отец – многие прошедшие войну были такими же. Даже мамин брат дядя Володя, выпивши, скандалил – думаю, виновата была война – со всеми своими ужасами – да на неокрепшие души двадцатилетних юнцов.

Отец же во хмелю был буйным и страшным. Помню, нам с сестрой и мамой даже пришлось убегать из дому и ночевать у соседей. Однажды, в пылу скандала мама схватила домашний тапок и отходила им отца по физиономии. Это надо было видеть! Отец был удивлен донельзя, нет, удивлен – это слабо сказано. Он был ошарашен, убит!

- Меня – майора! – пауза, потом тоном ниже, - Тапком, – пауза, далее со слезами в голосе, - по морде! – жалел сам себя вдребодан пьяный папаша.

Он возил нас на Сенгилеевское озеро – купаться, и в село Сергиевское – к родне. Как пахла там земляника, ковром застилающая лужок прямо за забором! Порой, укладывая спать, рассказывал о красивых облаках под крылом самолета, но его пьяные скандалы перечеркивали все хорошее, что он делал. И ведь людям ничего не объяснишь – кто не пережил подобного, тот не поймет…

***

Не знаю, где мама научилась так шить, но шила хорошо. Особым писком тогдашней моды были белые ажурные занавесочки, и она вышивала их на своей немецкой швейной машинке «Зингер». Многие соседки, восторгаясь, просили сделать похожие.

…Поздний зимний вечер. Мама еще на работе, а я стою у окна, выходящего в сад. Между двойными фрамугами – толстый валик светлой ваты, на нем рюмочка с крупной солью – чтобы окна не потели. На тонкой леске, на гвоздиках, прибитых прямо к раме – те самые занавески: поверху круглые фестоны, большая роза посередине, вокруг цветочки помельче, вырезанные маленькими ножничками – ювелирная работа!

Такие же ажурные узоры на стеклах – веточки и снежинки, нарисованные морозом, неповторимо завораживают.

Гашу свет, и маленькая комнатка расширяется до невообразимых размеров. Тонкая стрелка под моей рукой бегает по мерцающему табло радиолы «Ригонда» – Лондон и Москва, Рим и Варшава – сквозь треск помех так и манит в далекие края незнакомая речь.

… Парам-парм-парам -

Я девчонкой кружусь на лугу,

Парам-парам-парам -

Я к любви на свиданье бегу, - нет, это не сама Эдит Пиаф, но как похоже, как трогает за душу!

На письменном столе открытый дневник. Класса с седьмого пишу о подружках и друзьях, о том, что происходит в школе, во дворе, а порой даже о погоде:

…«Сегодня я была настоящей принцессой: утром, выйдя за дверь, замерла завороженно – весь сад стоял в хрустале! Деревья – большие и маленькие покрылись прозрачным льдом, тоненькие веточки, качаясь, касались друг друга и нежно звенели – динь-динь-динь! С замирающим сердцем, чуть дыша от невиданного волшебства, шла по знакомой улице и среди этого блистающего великолепия чувствовала себя принцессой»…

Чернильница-непроливайка из прозрачного стекла и тонкое перо «уточка» - а может «рондо»? – уже и не помню - обязательные атрибуты «писательской» деятельности. В другую тетрадку записываю стихи – они возникают сами по себе и сразу просятся на бумагу. Все это доставляло удовольствие и нравилось уже тогда. Ох уж эти таинственные зимние вечера – пора юношеских мечтаний и грез…

К каждому празднику мне шили новый наряд. Святое дело для мамы – платье дочери к празднику – сам процесс покупки ткани уже доставлял нам удовольствие. Но даже если это был всего лишь перешитый наряд, атмосфера праздника состоялась. Способ примерки прост: сметали, одели наизнанку, убрали все лишнее. Последняя строчка на швейной машинке - и готово!