Мамино счастье

Глава 10

Солнце из большого окна пробивалось сквозь занавески и прямыми лучами ложилось на кровать, прямо возле меня. Я ковыряла ложкой в овсянке, но всё внимание уделяла этим жёлтым полосам на покрывале. Почему-то они казались такими красивыми, тёплыми, добрыми, счастливыми, и тут же появлялось желание их потрогать, будто прикоснусь к ним и внезапно всё наладится. Вот только дотянуться никак не получалось: для наклона спина болела, да и столик с едой, стоявший у меня на коленях, мог перевернуться, надумай я пошевелиться. Однако это всё при желании можно преодолеть. Больше всего смущало ощущение, будто во мне какие-то магниты, заставляющие тело тянуться к полу. Всё тело было настолько расслабленно, что даже в тарелке ковыряться было трудно, и я решила оставить это занятие: есть всё ровно не хотелось.

Очень раздражало чувство полного непонимания происходящего. Меня разбудила медсестра и просто сказала, что нужно позавтракать. Я ничего не поняла, но кивнула, она акутатно приподняла меня на кровати, поправила одеяло, поставила раскладной столик с едой и уточнила, могу ли я есть сама, у меня в голове до сих пор ничего не обнаружилось, но я опять кивнула, улыбнувшись, медсестра пожелала приятного аппетита и вышла, оставив меня в полном недоумении.

Прошло уже минут десять, а к еде я не прикоснулась, и вчерашний день по-прежнему припоминался смутно. Я помнила, как ходила по врачам, разговаривала с друзьями, как плакала вечером, но всё как-то смутно, будто смотрю воспоминания через запотевшую линзу. К тому же, совсем вылетело из головы, как я легла спать, почему руки перемотаны повязками и болят, особенно правая.

Вдруг, робко постучавшись в палату, вошла медсестра.

— Ты уже поела? — Она посмотрела на меня. Почувствовав её взгляд, я прервала любования лучами и подняла голову, но к тому времени она успела заглянуть в тарелку. — Чего не кушаешь, всё же помощь нужна?

— Нет, просто не хочу. Чувствую себя как-то странно. — Я опять перевела взгляд на солнечные полосы.

— А, понимаю. Не переживай, скоро пройдёт. Ты вчера просто сильно перенервничала, да и вымоталась после осмотров. Это просто лекарство успокаивающее так действует, скоро пройдёт, но поесть всё равно надо. — Она присела на кровать и перемешала кашу.

— Я сама справлюсь, спасибо. — Я неуверенно забрала у неё ложку и понемногу начала есть левой рукой: это было сложно с непривычки, но правую от боли даже согнуть не выходило. — А вы мне успокоительное дали?

— Нет, дорогая. — Медсестра грустно на меня посмотрела. — У тебя истерика случилась, я на шум прибежала и отвела к врачу дежурному. Ты как, сегодня получше себя чувствуешь?

Каша, видимо, придала сил, и состояние понемногу стало проясняться. Я вспомнила, как вчера вечером медсестра меня успокаивала, а ещё пятна крови на стенке, и повернулась к тому месту: если присмотреться, можно было увидеть некоторые затемнения. Я помню, что стена не полностью была в крови, скорее в отпечатках, но всё же стало стыдно, за кого вообще она теперь меня считает, ну хоть не боится вроде, уже хорошо.

Медсестра перехватила мой взгляд и вздохнула.

— Не переживай, я все затёрла сразу, ещё немного подсохнет и незаметно будет, не думай вообще пока о вчерашнем. Давай я тебе лучше всё-таки помогу, не то вижу, тебе неудобно есть левой, да и она наверное тоже болит.

— Нет-нет, я справлюсь, спасибо вам огромное. Извините, пожалуйста, что я вам своей истерикой работы прибавила и напугала наверное.

— Ничего страшного, всё будет хорошо. — Она встала и поправила одеяло. — Я пойду, скажу Любовь Максимовне, что ты почти позавтракала, она хотела к тебе прийти. — Улыбнувшись мне напоследок, медсестра вышла.

Я осталась одна в палате. Теперь тревога от непонимания ситуации сменилась страхом, переживаниями и безмерным стыдом от того, что вчера меня полностью покинул контроль над собой, теперь нужно как-то объясняться за своё, мягко говоря, истеричное поведение.

Что говорить Любовь Максимовне — я не знала, и как назло, в голову не приходило ни одной хорошей мысли, что могла бы меня оправдать. Судорожно перебирая всевозможные варианты развития событий, я немного закусывала губу, подскакивая от каждого шороха за дверью, боясь, что это пришла Аринина мама.

В таких мучениях мне пришлось провести минут двадцать, — не знаю точно, сколько времени, телефона у меня до сих пор не было, — когда в дверь аккуратно постучались.

Любовь Максимовна уточнила, можно ли войти, и после моего нервного кивка, чуть улыбнувшись, вошла в палату.

— Ну здравствуй, дорогая, как ты себя чувствуешь? — Она аккуратно присела на край моей кровати.

— Уже лучше, спасибо. — Я старалась не смотреть в её глаза, тупо уставившись на свои пальцы, лежавшие на коленях, как будто увидела там что-то очень интересное.

— Верочка. — Она накрыла мои руки своей тёплой ладонью, и мне пришлось поднять взгляд. — Я знаю, что всё не очень хорошо, смотрела твои анализы, но, помимо физических травм, у тебя наверняка есть и много других трудностей, не хочешь ими поделиться? Я бы очень хотела попробовать тебя поддержать.

— Вы про мою вчерашнюю истерику?

Мне стало стыдно как никогда; я прям чувствовала, что щёки раскраснелись так, будто их свеклой помазали, особенно на контрасте с моей бледной кожей. Она ведь так мне помогает, и чем я ей отплатила — каким-то глупым цирком.

— Извините, пожалуйста, так ужасно получилось. Сама не знаю, как это произошло.

— Не переживай, наоборот, это хорошо, что проблема выяснилась сейчас, и теперь будет больше шансов её устранить. Понимаю, тебе сейчас сложно, у любого на твоем месте нервы могли не выдержать.

Она говорила так мягко и нежно, прям как мама. От этой мысли мне стало так грустно и обидно, ведь на самом деле даже мама не говорила со мной так ласково, а ведь она мне родная. Снова вспомнилась вчерашняя обречённость.

Я не заметила, как из глаз покатились слёзы, а ногти врезались в больные костяшки сквозь бинт, как будто пытаясь его отодрать.