Мамино счастье

Глава 12

— Ну здравствуй, Вера. Меня зовут Дарья Владимировна, приятно с тобой познакомиться.

Женщина, сидевшая напротив, имела вполне себе безобидный вид. Она улыбалась мне приветственной улыбкой, губами накрашенными бледно-розовой помадой. Мне кажется, ей лет пятьдесят: в короткой светлой причёске проглядывалась седина. Её кресло возле дивана, на котором сидела я, она сидела, положив одну ногу на другую, и смотрела на меня, ожидала моего ответа.

— Здравствуйте, мне тоже.

Я вжимаюсь в диван, подушки за моей спиной уже давят мне в поясницу, а мне хочется ещё дальше от неё отстраниться, врасти в диван. Я её побаиваюсь — не знаю, чего ожидать. Вижу, как мои руки на коленях немного подрагивают, и спешу их убрать, спрятать, чтобы она не увидела, чтобы не догадалась о моей уязвимости.

Я впервые у психолога, оттого мне, наверное, так страшно. Я слышала, что с психологом весь сеанс где-то час нужно просто разговаривать

— а о чем нам говорить?

Очевидно, она сейчас начнёт задавать вопросы по поводу моей истеричности, будет выяснять, откуда она взялась.

— Я хочу сказать, чтобы ты не переживала, всё, что ты мне здесь раскрываешь, строго конфиденциально. Я здесь не для того, чтобы ставить диагноз или сообщать твоей семье о твоих проблемах. Просто хочу тебя поддержать. Надеюсь, ты сможешь мне открыться, и я смогу тебе помочь.

— Хорошо, я поняла.

Некоторое время мы сидим молча, она выжидающе смотрит на меня, не понимаю, что ей от меня нужно: я, что ли, должна сразу что-то говорить, рассказывать о своей жизни, что вообще она от меня хочет.

От нервов я судорожно кусаю губу.

Наконец она решает прервать молчание:

— Может, расскажешь мне, как ты себя чувствуешь, что тебя беспокоит? — Говорит мягко, вроде не давит, я теряюсь: не знаю, что отвечать, говорю первое пришедшее на ум.

— Да ничего особо, просто скучаю по друзьям.

Я опустила взгляд и начала разглядывать свои тапочки. По больнице я ходила в своих домашних тапочках: они коричневые с чёрными полосками.

— Тебе одиноко?

— Ну в больнице — да, здесь не с кем общаться, я сижу одна.

— Насколько я знаю, тебя здесь посещают.

— Час в день это мало.

— Ничего, только два дня прошло, ещё успеешь привыкнуть.

— Как к этому вообще можно привыкнуть? — Я раздражённо закатила глаза, наш разговор начинал выводить меня из себя.

— Тебе так сложно оставаться наедине с собой?

«Причём здесь это вообще?» — подумала я и подняла удивлённый взгляд. Психолог по-прежнему смотрела на меня не отрываясь.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу тебя понять: лежать в больнице, вдали от родных, безусловно тяжело, но обычно не настолько. Разве у тебя до этого не было дней, когда ты меньше общалась с людьми?

— Были, наверное, но тогда я была занята чем-нибудь другим, а сейчас я просто сижу.

— Что ты чувствуешь, когда остаёшься одна?

Я задумалась: не знаю, как ответить на этот вопрос. Решила быть честной.

— Ну… Мне кажется, я сразу начинаю зацикливаться на плохом, никуда не могу убрать мысли и расслабиться.

— О чём именно ты думаешь?

— Чаще всего о том, где мне жить после больницы, как бы смешно это не звучало. — Я улыбаюсь в попытках скрыть внутреннее волнение и вызвать улыбку Дарьи Владимировны, но она не улыбнулась, даже сделалась серьёзнее.

— Звучит не смешно, а что не так, ты не хочешь возвращаться домой?

— Не знаю, есть ли у меня теперь вообще дом. С родителями я очень сильно поссорилась.

— И не хочешь теперь возвращаться?

— Навряд ли у меня есть такая возможность. Если вернусь, придётся принять их условия, которые я терпеть не намерена. А денег на переезд у меня нет.

— Поняла, — вздохнула психолог — А друзья, они не могут тебе помочь?

— Не знаю, я не спрашивала, неудобно как-то. — Я неопределённо пожала плечами. Этот вариант я оставляла на самый крайний случай.

Она, зажмурившись, потёрла переносицу под очками в желтоватой оправе и убрала волосы с лица. В кабинете было тихо, только беспрерывное тиканье часов прорезало пространство. Они висели высоко на стене, в прозрачной оправе, слева от меня, и так манили мой взор, но, я думаю, в открытую каждую секунду смотреть на часы в ожидании окончания сеанса было бы с моей стороны довольно странно, так что я старалась на них не смотреть.

— Что ты чувствуешь, когда зацикливаешься на плохих мыслях?

— Ну, я переживать начинаю.

— Испытываешь тревогу?

— Да, наверное.

— Насколько сильную?

— Не знаю, достаточно сильную.

Разговор меня напрягал, и всё, что могла из себя выдавить, это сухие короткие ответы. Честно сказать, мне абсолютно не хотелось с ней говорить, и за те полчаса, а может, даже уже и больше, что я сижу в этой комнате, я ни на минуту не могла расслабиться. Психолог, как будто не замечая моего раздражения, продолжала задавать свои вопросы:

— А ты пробовала от неё избавиться? Возможно, рисование или чтение книг может помочь в такой ситуации.

Мне захотелось рассмеяться. Какое уж тут рисование или чтение книг — мне даже в голову никогда не приходило. В тревожном состоянии мне хочется только разбить себя в клочья, может, постепенно, по кусочку, но точно сделать больно: боль как будто отрезвляет сознание. Не знаю почему, но мне захотелось прям так и заявить: стало настолько смешно, что мне захотелось посмотреть на лицо психолога, когда она услышит, что мне правда помогает.

— Мне обычно помогает поколотить стены или, к примеру, разодрать руки. Это успокаивает, — улыбаюсь и смотрю на серьёзное лицо Дарьи Викторовны, она тоже взгляд с меня не сводит.

— За что ты себя наказываешь?

Повисает тягучая тишина. Странные у неё вопросы, конечно. Причём здесь наказание, я даже об этом никогда не задумывалась.

— Я не наказываю себя, — наконец отвечаю я и пожимаю плечами. — Мне просто становится легче, это не наказание, просто хочется переключиться на что-нибудь другое, и это помогает.