Мамино счастье

Глава 15

— Я могу тебя поздравить, — говорила Любовь Максимовна, перебирая бумаги с моими анализами, пока я глядела в окно.

Из её кабинета вид был совсем другой: он выходил в другую сторону — на дорогу, за которой, возвышаясь друг над другом, стояли многоэтажные здания.

Я помню, как в детстве мы с мамой ходили сдавать анализы в эту клинику, а потом, если я хорошо себя вела, мама покупала мне разные вкусности в магазинах, что располагались на первом этаже ближайших многоэтажек. Как тогда было прекрасно. Мы шли по этой улице, на которую я теперь смотрю из окна, и мама мне улыбалась своей искренней улыбкой любящей матери. В тот момент я ощущала себя самой счастливой и любимой дочкой на свете. И почему только с годами наши отношения настолько испортились, неужели действительно я делаю что-то не так?

Этот вопрос мучает меня всё время, а особенно в последнюю неделю. После маминого прихода я очень ждала её звонка. Каждый день надеялась, что вот сейчас она одумается и извинится, но она не позвонила, и я звонить тоже не решилась.

— Твоё физическое состояние улучшилось. Судя по осмотрам, скоро ты можешь готовиться к выписке, — сказала Аринина мама, чем вывела меня из раздумий.

— Отлично!

Я чуть не подпрыгнула в кресле. Тело уже и правда почти не болело, а синяки постепенно заживали, моё самочувствие было гораздо лучше и поскорее хотелось выписаться.

Единственное, что до сих пор мешало мне жить, так это тревога, которая всё никак не проходила. Я надеюсь, что хотя бы после выхода из заточения больницы тревога уменьшится.

— Да, я тебя поздравляю. Думаю, послезавтра ты сможешь уже выписаться и продолжить лечение медикаментозно, и посещать врачей уже из дома. — Её улыбка мягко отразилась на припухлых щеках с ямочками. — Насколько я знаю, вы с Ариной решили переехать и жить вместе. Желаю вам хорошего переезда.

— Да, спасибо. Арина сегодня отдаст хозяину последние документы, и мы уже сможем переезжать. Я так рада, честно говоря жду не дождусь.

— Ждёт она, конечно, забрала у меня дочку и радуется.

Она шутливо развела руками и покачала головой. Я громко рассмеялась, а потом и Любовь Максимовна тоже не смогла сдержать смеха.

В хорошем настроении я отправилась обратно в свою палату. Там стояла гнетущая тишина, а на тумбочке у кровати лежал мамин шарф, который она обронила, когда стремительно убегала от меня. Всю неделю он дополнительным грузом давил на меня, будто небо вдруг стало тяжёлым, — а может, это просто моё личное состояние, в любом случае его присутствие меня немного выводило из строя, но убрать всё равно я не решилась.

Из приоткрытого окна до меня доносились чудесное пение птиц и голоса людей, беспечно болтающих во дворе. Солнце сегодня яркое, ослепляющее, как никогда отдаёт теплом настолько, что люди на улице поснимали куртки и ходили в лёгких кофточках.

Постояв немного в дверях, прогоняя от себя дурные мысли, я всё-таки не выдержала и подошла к тумбочке. Подрагивающими руками взяла в руки мамин шарф. Он ощущался в руках тонким и шершавым, а из-за серого цвета походил на маленького котёнка, сжатого в моих ладонях.

Руки начинали дрожать отчётливее, дыхание училось. Я зажимала шарф в ладонях всё сильнее и сильнее. Отчаянное чувство несправедливости перемешивалось с тревогой и било меня все больнее, прямо ногами по чувствительной открытой коже. Я чувствовала, рисовала внутри себя картинку: я лежу на холодном полу, плачу изо всех сил и пытаюсь скрыться от ударов, а мама стоит надо мной и колотит со всей силы, куда только нога попадёт.

«Не надо, пожалуйста! — кричу я, она не останавливается. — Мамочка, прошу тебя, умоляю, остановись!». Но она не обращает внимания, все продолжает колотить.

Резкий стук прорвался сквозь клетку моего сознания. Я обнаружила, что до сих пор сжимаю в руках шарф и отчаянно бью ногами кровать, а она скрипит и содрогается под моими ударами. Очнувшись, я прекратила и присела, уткнувшись заплаканным лицом в шарф.

Дарья Владимировна тихо вошла в палату и, подойдя ко мне, легонько погладила по плечам.

— Всё хорошо, поплачь немножко, успокоишься. — Она помогла мне встать и улечься на кровать. — Отдай мне этот шарф, он тебе сейчас ни к чему.

Её тёплые руки медленно забрали у меня мамин шарф, который я сжимала в ладонях, а потом стали медленно поглаживать меня по спине.

Спокойный уверенный голос психолога раздвинул тишину:

— Мама тебя любит, очень очень любит. Просто вы разные, и сейчас она не может тебя понять, так же, как ты, не можешь понять её. Это пройдёт. Рано или поздно она поймёт и признает свою ошибку. А пока тебе нужно научиться принимать её такой, принять, что у неё другое мнение. Да, тебе оно не нравится, и это вполне объяснимо, но пока что она не может его изменить, и нужно будет научиться жить с тем, что она считает иначе, принимая вполне жестокую позицию по отношению к тебе. Даже при таком мнении она всё ещё остаётся твоей матерью и продолжает тебя любить, хоть сейчас может казаться, что это не так.

Я лишь то и дело вздрагивала от слёз, слушая её слова. У Дарьи Владимировны такой успокаивающий голос. Однако, думаю, у меня не получится так просто принять мамино поведение.

Чуть успокоившись, после обеда я решила прогуляться во дворе. Прекрасная погода так и звала выйти на улицу.

Во дворе было тихо: во время сон-часа большинство ложилось отдыхать по своим палатам. Так что двор был пуст, тишину прерывал только шум от машин за забором. Я присела на лавочку, открыв книгу, и принялась читать. На дереве позади меня начали петь птицы, ограждая своим чириканьем меня от внешнего мира.

Я с головой погрузилась в чтение и просидела бы так ещё долго, греясь на дневном солнышке. Однако вдруг почувствовала, как по мне блуждает чей-то грубый, насмешливый взгляд. От этого взгляда мне сразу стало неприятно, и я невольно подняла голову.

Самодовольная кривая ухмылка впилась в меня, словно нож в спину. Лёша стоял в нескольких метрах от меня, одетый в коричневый костюм, цвела грязи, на белую майку. В руке он сжимал большую корзину белых роз. Я огляделась и поняла, что сижу во дворе одна, а за моей спиной, на больничной парковке, стоит его машина — та самая, на которой он приезжал в кафе.