Мандариновое дерево

Глава 1

Воздух в парке был хрустальным, морозным и сладким от запаха жареного миндаля и ваты. С каждым выдохом Аглая Степановна выпускала в сумеречную синеву маленькое призрачное облачко, которое таяло, словно ее тихие вздохи. Она сидела на холодной деревянной лавке, закутанная в старый, но верный дубленый полушубок, и смотрела. Просто смотрела.

Прямо перед ней, в центре залитого льдом катка, сияла исполинская ель. Ее нарядили с царственной щедростью: тысячи лампочек, переливающихся холодным серебром, теплым золотом и алыми вспышками, были рассыпаны по пушистым лапам. Казалось, это не гирлянды, а сами звезды, спустившиеся с небес и запутавшиеся в ветвях. Верхушку венчала сверкающая винтажная пика, словно ледяной кристалл, поймавший последний луч ушедшего солнца. Под тяжестью огней ветви слегка клонились, образуя уютный светящийся шатер, под которым так и норовили проскользнуть, смеясь, парочки.

Каток гудел, как растревоженный улей, но это был радостный, праздничный гул. Под бодрую музыку, лившуюся из динамиков, скользили, падали и вновь поднимались десятки людей. Вот пронеслась, грациозно раскинув руки, маленькая девочка в розовой пуховой жилетке и стразах на штанишках, а следом, согнувшись в три погибели, спешил ее отец, боясь упустить свое сокровище из виду. Рядом смеющаяся молодая пара держалась за руки, и даже их неуверенные, спотыкающиеся движения выглядели как особый, трогательный танец. За перилами, упираясь носами в сетку, толпились подростки с горящими глазами, крича что-то своим товарищам на льду. Воздух вибрировал от праздничной музыки, звонкого смеха, ободряющих возгласов и скрипа коньков, врезающихся в лед.

Аглая сидела неподвижно, лишь ее глаза, уставшие и мудрые, медленно скользили от одной сцены к другой. Она не завидовала. Нет. Она… собирала. Как нищая, подбирающая оброненные монетки, она украдкой воровала кусочки чужого счастья, тепла, которого самой так не хватало в эту ночь: улыбку молодой матери, поправляющей шапку на ребенке; заботливый жест мужчины, укутывающего шарфом свою спутницу; общий дружный хохот упавшей компании друзей. Каждый такой миг она бережно забирала себе, складывала в невидимую шкатулку у сердца, чтобы потом, в тишине пустой квартиры, иметь чем согреться.

Так она проводила канун Нового года уже много лет подряд, хотя дома, в её уютной гостиной, тоже стояла наряженная красавица-елка. Искусственная, но очень пушистая, увешанная коллекцией стеклянных шаров, доставшихся еще от мамы, и самодельными игрушками, которые когда-то клеил маленький Коля. Под елью, аккуратно завернутый в блестящую бумагу с ангелочками, лежал одинокий подарок. Он ждал. Как и она.

Первый Новый год, который ей довелось встретить в одиночестве, она по привычке провела дома. Вычистила до блеска квартиру, украсила, наготовила целый стол. Был традиционный салат «Оливье», винегрет, и тот, который обожал сын, с фирменной колбасой и солеными огурчиками. В центре расположилось блюдо с запеченной курочкой с хрустящей кожицей, как любил Коля. Конечно же, шампанское и домашний морс из смородины, который сын мог пить литрами. Она накрыла на два прибора, зажгла свечи и села ждать. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно. Бой курантов она встретила в гордом, ледяном одиночестве, подняв бокал и глядя в пустоту напротив. Боль в груди была такой острой, что хотелось кричать. Но она предпочла просто сильнее, до онемения, обидеться на него. Обида была щитом, который хоть как-то защищал от пустоты.

На следующий год обиды уже не было. Она прошла, растаяла, как тот первый невысказанный крик. Ведь мамы не могут долго сердиться на своих сыновей. Она снова накрыла стол, но уже скромнее, и снова ждала. Вот только и в этот праздник он о ней не вспомнил, даже не позвонил.

В третий Новый год Аглая не села за стол, уставленный теперь бесполезным праздничным изобилием. Она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и всматривалась в лица редких прохожих, мечтая, что вот-вот узнает в одном из торопящихся мужчин родную улыбку или знакомую походку своего Коленьки. Но и это новогоднее желание, загаданное с отчаянной надеждой, не сбылось.

А всему виной была та нелепая, роковая ссора. Если бы Аглая только могла повернуть время вспять, отмотать пленку назад, к тому дню! Она бы повела себя иначе. Не сказала бы тех страшных, режущих слов, которые, словно занозы, засели в сердце сына. Выразилась бы точнее, мягче, мудрее. Но, увы, время неумолимо, и слова, как выпущенные стрелы, не возвращаются.