Мандариновое дерево

Глава 3

Сынок рос – не ребенок, а сказка. Добрый, отзывчивый, смышленый и по-детски серьезный. Конечно, без шалостей не обходилось. Бывало двойку по поведению принесет, с мальчишками во дворе подерется, куртку порвет, забравшись на дерево… Но это всё мелочи. Он же мальчик.

Аглая души в нем не чаяла. Любила так самозабвенно, так всепоглощающе, как не любила, пожалуй, никого в жизни. Она растворилась в сыне полностью, сделав его смыслом, воздухом и солнцем. К тому времени, как он с блеском окончил школу, ее мамы не стало. Коленька остался у Аглаи один-единственный среди родни. Да ей больше никто и не нужен был. Она уже тихонько, с улыбкой, начала копить «на свадебку», хотя о невесте пока и речи не шло. Аглае грезились внуки, которых ее умный, красивый сын обязательно ей подарит – продолжение этой новой, настоящей жизни, которую она обрела так поздно.

Когда Коленька окончил институт и получил диплом инженера, то, сияя от гордости и предвкушения, объявил матери о своем решении. Решении, которое для Аглаи прозвучало как гром среди ясного неба.

– Мам, я еду в столицу. Там сейчас все возможности. Мне уже написали с одного проекта, готовы рассмотреть резюме.

Аглая замерла с тарелкой в руках. Столица?! За сотни километров от дома?! Это же огромный, незнакомый и жадный мегаполис.

– Коля, родной, – начала она осторожно, ставя тарелку с тихим стуком. – Да тут, в нашем городе, тоже работы хватает. Я спрошу у… у знакомых, может, на заводе…

– Мам, ну что ты, – мягко, но твердо перебил Коля. – На заводе зарплата в три раза меньше, а перспектив роста – ноль. Я же не насовсем. Я поеду, наберусь самого современного опыта, заработаю стартовый капитал и вернусь сюда уже топ-специалистом. Меня тут с руками оторвут!

Глаза его горели таким знакомым, милым ей огнем мечтателя, но сейчас этот огонь пугал. Сын начал рисовать картины будущего: как через несколько лет вернется, купит машину, чтобы возить маму по делам, избавив ее от давок в душном автобусе. Как сможет обеспечить будущую семью и помогать ей, матери. Его амбиции были прекрасны, зрелы, разумны. Умом Аглая все понимала и даже гордилась: ее мальчик вырос целеустремленным мужчиной. Но где-то глубоко под ребрами, в самом нутре, шевельнулось и заныло холодное, слепое предчувствие. Она была уверена, что, если отпустит Колю в этот гигантский муравейник, где люди, вечно спешащие по своим маршрутам, смотрят сквозь друг друга, то потеряет его навсегда. Материнское предчувствие – это то, против чего нет логических аргументов.

Аглая сама не понимала, что с ней. Наверное, ей казалось, что этот город, с его безликой суетой и жесткими правилами, перемолотит ее доброго, щедрого, милого сына и выплюнет. Что он затянет Коленьку в свою бешеную рутину, раздавит, изменит до неузнаваемости, и назад дороги уже не будет.

Но сын, окрыленный мечтой, не желал слушать эти смутные, «интуитивные» страхи. В его глазах они быстро превратились в обыкновенную материнскую ревность и эгоизм. Споры стали жарче, голоса – громче. В их уютной, пропитанной взаимопониманием квартире впервые поселилось напряжение, тяжелое и липкое, как предгрозовая духота.

И вот настал тот день. Коля вышел из своей комнаты с новым, неудобно большим чемоданом. Звук колесиков по паркету прозвучал для Аглаи как скрежет стали по стеклу. Все ее страхи, отчаяние и любовь смешались в один клубок и вырвались наружу. Она, всегда такая сдержанная, бросилась к сыну и вцепилась в холодную ручку чемодана мертвой хваткой.

– Нет! Не пущу! Не поедешь ты никуда!

В ее голосе была истерика, которую она сама в себе ненавидела. И тогда завязалась она. Первая, по-настоящему страшная, ссора. Видя, что уговоры и мольбы не действуют, Аглая, ослепленная ужасом потери, прибегла к последнему, самому низкому оружию – эмоциональному шантажу.

– Если бросаешь меня одну, значит, мать тебе вовсе не нужна! Я тебе всю жизнь отдала, а ты…

– Если не пускаешь, значит, любишь только себя! – парировал Коля, его лицо покраснело от гнева и несправедливости. – Тебе наплевать на мои желания и мечты! Я для тебя что – верный пес! Выкормила, вырастила, и теперь я должен сидеть у твоих ног и не рыпаться! У меня должна быть своя жизнь!

Слова, как острые осколки, летали по квартире, раня и оставляя глубокие, кровоточащие царапины на душах. Они наговорили друг другу много всего, слишком много. Ссора была между накопившейся за все годы безотчетной, слепой материнской любовью и сыновьего, едва осознаваемого желания вырваться из-под ее крыла. И тогда, на самом пике, Аглая выпалила самое страшное, самое непростительное:

– Ну и уходи! Можешь вообще сюда дорогу забыть, раз я такая ужасная мать!

В прихожей повисла гробовая тишина. В глазах Коли мелькнула не боль, а что-то худшее – ледяное разочарование, окончательная решимость.

– Ты сама этого пожелала, – тихо, но с убийственной четкостью бросил он. Дверь захлопнулась. Не грохотом, а каким-то безжизненным, финальным щелчком.

В бессильной, оглушающей ярости Аглая ушла в свою комнату, опустилась на стул у туалетного столика и застыла, не в силах даже плакать. Перед ней в зеркале было лицо незнакомой, за минуту постаревшей на десять лет женщины. А в голове, с мучительной медленностью, как кадры старой пленки, поплыли воспоминания. Как она ночами не спала, сидя у кроватки сына и смачивая его горячий лоб, когда у него был жар. Как до рассвета шила костюм для утренника, исколов все пальцы иголкой. Как мчалась с работы, когда классная руководительница сообщила, что Коля упал с лестницы и подвернул ногу. Как, будучи смертельно уставшей, никогда не пропускала его футбольных матчей, стоя на холодном школьном стадионе. Как уговаривала соседей потерпеть, когда Коля, вдохновившись каким-то музыкантом, пытался освоить гитару, с утра и до вечера издавая немыслимые звуки. Она вспоминала каждую жертву, каждую тревогу, каждую каплю вложенной в него любви и не могла понять – чем она заслужила эти страшные слова? Этот хлопок двери?