Мандариновое дерево

Глава 4

Аглая сидела, уйдя в свои мысли, в свою тихую, привычную боль, которая в этот вечер казалась особенно пронзительной на фоне всеобщего веселья. Она почти не замечала, как на дальний конец ее лавки, с противоположной стороны, опустился кто-то маленький. Лишь легкое покачивание старого дерева под новым весом заставило ее оторвать взгляд от сияющей елки.

Рядом сидел мальчик. Лет восьми, не больше. В теплой, но довольно легкой для такого вечера куртке с капюшоном, темных джинсах и кроссовках. На руках – тонкие перчатки. Но больше всего Аглаю зацепило то, что он крепко, почти сжимая, держал в руках небольшую квадратную зеленую коробочку. Она была перевязана красной атласной ленточкой, бант на которой был завязан с детской, чуть небрежной тщательностью. Самодельный подарок.

Сначала Аглая просто с теплотой наблюдала за ним, радуясь неожиданному, молчаливому соседству. Мальчик не шумел, не вертелся. Он сидел очень прямо, держа коробочку на коленях, и так же, как она минутами раньше, внимательно, почти не мигая, смотрел на елку. Потом его взгляд, осторожный и любопытный, начал скользить по лицам катающихся – молодым родителям с малышами, подросткам, звонко зовущим друг друга. А потом, совсем украдкой, он начал поглядывать на Аглаю. Быстро отводя глаза, когда она замечала этот взгляд, и снова возвращаясь к ней через несколько секунд.

Прошло минут десять, а рядом с мальчиком так никто и не появился. И тут Аглаю, привыкшую к материнскому волнению, будто кольнуло под сердцем. Она окинула его внимательным, профессиональным взглядом, и детали сложились в тревожную картину: на нем не было коньков, ни в руках, ни на ногах. Он не выглядел так, будто ждет родителей с катка. Он выглядел так, будто просто… сидит. Один. В новогоднюю ночь.

Хоть вечер и был праздничным, но все равно поздно, чтобы ребенок его возраста гулял один. Темно, да и морозец крепчал.

«Господи, – мелькнуло у нее в голове, – где же его родители? Неужели потерялся?»

Ее собственное горе на мгновение отступило, уступив место живому, конкретному беспокойству. Она уже собиралась заговорить, но мальчик опередил ее.

– Здравствуйте, – сказал он тихо, но четко, снова бросив на нее быстрый взгляд.

– Здравствуй, – ответила она, и ее собственный голос прозвучал неожиданно хрипловато от долгого молчания. – Ты один? Где твои мама с папой? – Аглая старалась, чтобы голос звучал как можно более доброжелательным и ненавязчивым, словно спрашивала о погоде.

– Они с Лизой у горки задержались. Скоро придут, – ответил мальчик, как будто заученно, и снова уставился на елку, но Аглая заметила, как его пальцы слегка постукивали по крышке зеленой коробочки.

– А ты почему с ними не остался? Не любишь с горки кататься? – решила поддержать разговор Аглая, откинувшись на спинку лавки, чтобы не казаться навязчивой.

Она по-прежнему волновалась за мальчика. Хотела за разговором дождаться его родителей. Да и ей в компании собеседника было не так одиноко и холодно.

– Люблю, – мальчик оживился. – Просто у сеструхи штаны непромокаемые, ей так можно скатываться. А в моих холодно по льду ехать. И медленно. Я свою ледянку у папы в машине оставил.

– Вы в парк на коньках кататься приехали? – задала следующий, логичный вопрос Аглая, кивая в сторону катка.

Мальчик качнул головой, и темный чубчик выбился из-под шапки.

– К елке гулять?

И снова отрицательный ответ. Он крепче сжал коробку в руках, и его взгляд стал упрямым и сосредоточенным, будто он что-то решал про себя. Видя, что называть причину ребенок не хочет, и она его отчего-то смущает, Аглая развивать тему не стала.

– Красивая елка, высокая, – махнула рукой в сторону пушистой красавицы, переводя разговор на нейтральное.

– Ага, – согласился мальчик, вновь повернув к ней лицо. – А как вас зовут? – неожиданно поинтересовался он, слегка сдвинув бровки к носу.

Это движение – легкое, чуть вопросительное смешение бровей – было таким знакомым, таким родным, что у Аглаи сердце екнуло и замерло. Совсем, как ее Коленька в детстве, когда он о чем-то серьезно размышлял. Грусть накатила с новой, острой силой, сдавив горло. Она очень скучала по сыну, которого не видела без малого десять лет.

– Аглая. Бабушка Аглая, – произнесла она, отводя глаза, чтобы он не увидел внезапно навернувшейся влаги. Бабушкой она была только по возрасту. А стала ли она бабушкой на самом деле, Аглая не знала.

Мальчик кивнул, приняв ответ как нечто само собой разумеющееся, и несмело улыбнулся.

– А я Павлик.

– Очень приятно познакомиться, Павлик, – сказала она, и имя это, такое простое и живое, тепло отозвалось где-то внутри. – А лет тебе сколько?

– Мне семь с половиной. В марте восемь исполнится. А Лизке две недели назад три отметили.

– Ты, наверное, в школе уже учишься? – спросила она, как бы невзначай, но в то же время ее взгляд, острый и тревожный, снова скользнул по окрестностям, выискивая в толпе спешащих взрослых. Но никто не искал, не звал.

– Да. В первом классе, – с какой-то необычайной гордостью ответил он. – А сестра ещё маленькая. Она в садик ходит.

– Интересно учиться?

– Очень, – вновь кивнул он. – У нас учительница строгая, но с ней интересно. Недавно мы снежинки вырезали на окно в классе.