Манюта доморощенная

Бабуля

Приближался большой праздник – Пасха. Манютка очень любила эти праздничные дни. Больше новогодних. На Пасху всегда тепло, приходит много гостей. Бабушка красит много яиц, печет вкусности. На весь дом разносится аромат пирогов и радости! У Манюты почетная обязанность протереть каждое яичко промасленной тряпочкой. Чтобы блестело! Бабушка всегда красит яйца только луковой шелухой. Никакой химии она не признает. Поэтому на столе стоит плетеное блюдо с одинаково красивыми красными яичками! Куличи красовались белыми шапками! Пироги хвалились начинками!

- Вот, Манютка, завтра гости придут, праздновать будем.

Бабуля выложила на стол горячий круглый хлеб и накрыла его полотенцем.

- Неужели, мы все это съедим, бабуль?

- Завтра закончится пост. Гостей надобно сытно накормить!

- А почему мы не постились?

- Ты маленькая еще. А я в детстве на постилась. Когда мне надо было печенье с молочком кушать, я ела траву и воду пила.

В голубых, почти прозрачных глазах бабули блеснули подкатившие слезинки. Но они быстро растаяли, так и не покинув ее выцветших глаз. Манютка спрыгнула со скамеечки, на которой она стояла у стола, подбежала к бабушке и обняла ее, прижавшись носом в пахнущий хлебом и намного силосом передник.

- Ну, будя тебе, сердешная моя! - бабушка погладила внучку по голове.

- Ты голодала, когда была маленькая?

- Так война была. Все голодали.

Знаешь ли ты, какие метели бывают в степи? Белой стеной стоит снег. Он забивается в нос и в рот, не давая сделать вдох. А ветер сбивает с ног. Упадешь – верная погибель! Закружит, запуржит тебя метель, с дороги собьет. А с дороги сойдешь, так и будешь блукать, пока силы не кончатся. Много про наши степные метели написано и в книжках, и стихах, и песни есть. Самые сильные метели – в феврале. В одну такую февральскую метельную ночь, в сороковом году, из соседней Катериновки в свою деревню Мальгу, возвращалась женщина. Шла она домой, к двум сыновьям и пожилой матери. С большим трудом переставляла она ноги, закрывала лицо платком. Падала и снова поднималась. Женщина выбивалась из сил. Порой, она думала, что не сможет дойти до дома. Но она продолжала упорно идти, разгребая себе дорогу одной рукой ,и придерживая полы худого пальтишка другой. Наконец ей удалось отворить калитку родного дома. Поднявшись на крылечко, женщина два раза стукнула в окно, и обессиленная рухнула на порог.

В доме засуетились. Кто-то выглянул в окно, но погода не позволила разглядеть ничего. Послышался скрип тяжелой входной двери в сенях, которая тяжело охнув, отворилась. Сквозь тонкую, дощатую дверь раздался голос матери – Домны Дмитриевны:

- Кто там?

- Я, мамка… - простонала женщина.

- Паша! – вскликнула мать.

Домна Дмитриевна поспешила открыть дверь дочери. Увидев ее лежащую на крыльце, мать наклонилась, чтобы поднять дочь:

- Что случилось, доченька? Ты почему одна? Где Митрофан?

- Мамка, - стонала Паша, указывая на большой круглый живот, - Ой, мамка…

- Эх, ты ж горе! А ну-ка, давай в баню! Куда тебе в дом? Ребят перепугаешь!

Домна подхватила дочь под руки и повела в баню.

- Еще с вечера не остыла. Вчера с Гришей топили. Да снимай ты все с себя, горемычная!

Домна торопливо раздевала Пашу, параллельно наливая в тазы воду.

- Где Митрофан-то, я тебя спрашиваю? Прасковья! А ну, гляди на меня! Держись, дочка, держись! Такое наше бабье дело…

- Разругались мы с Митрофаном. Назад не вернусь. А боля тебе знать не обязательно.

В эту ночь в почти холодной бане, родилась девочка. Но она молчала. Не издавала ни звука. Усталость сделала свое дело, и Прасковья на время лишилась сознания. Домна глядела на новорожденного ребенка и думала:

«Маленькая какая! Тощая. Синяя. Девка! Да еще и молчит. В доме и без того двое ребят».

-Ох, Святые Небеса! Господи! – взмолилась Домна, - прости мне этот тяжкий грех!

Пока Прасковья приходила в себя, Домна опустила ребенка в таз с холодной водой. Девочка молчала.

- Кто там, мамка? – пришла в чувства Паша

- Девка. – Холодно ответила мать, - Мертвый ребенок, Паша.

- Дай хоть погляжу на нее…

- Не надо, дочка. Ты иди в избу, я здесь сама все закончу. Иди, горемычная, моя.

С этими словами Домна Дмитриевна поцеловала дочь в лоб, натянула на нее пальто и выпроводила.

Ребенок в холодной воде молчал. Домна решила, что оставит девочку до утра. Никак ей не выжить.

Проснувшись утром раньше всех, Домна Дмитриевна поспешила в баню. Прихватила она с собой свой белый платок, чтобы завернуть тельце ребенка. Каково же было ее удивление, когда войдя в баню, она обнаружила, что в ледяной воде плавает и плачет живая девочка.

Домна Дмитриевна принесла в дом ребенка, завернутого в тряпки, оказавшиеся под руками. Она молча вошла в комнату, подошла к кровати дочери и упала на колени.

- Прости меня, дочка! – взмолилась старуха, - Прости, Паша. Я думала она… - говорила Домна, - А она живая! Думала, не выживет, утонет, а она живая…

Домна Дмитриевна развернула кулек. Маленький, худой, ослабленный ребенок еле дышал. Прасковья холодно взглянула на дочь.

- Для нее лучше было бы, чтоб умерла.

- Что ты, дочка! Меня бес попутал! Мой грех!

- Как жить то будем, мамка?

Прасковья уткнулась в подушку и расплакалась.

Для девочки соорудили люльку. Гришка сам натянул старое одеяло на раму и подвесил к потолку. Митя не отходил от сестры.

- Мамка! На кого сестра похожа? – суетился Митя вокруг люльки.

Прасковья мельком взглянула на дочь.

- Да, Бог ее знает, сынок.

- А я у тебя красивый? – не унимался мальчик.

- Красивый, сынок, красивый.

Прасковья Ивановна погладила сына по голове.

- Ты, Паша, покормила бы ее, - Домна резала простыни на пеленки.

Прасковья сделала вид, что не слышит.

Прошло четыре дня. Прасковья Ивановна не подходила к ребенку. Девочка была слаба, ночь в холодной воде должна была сделать свое дело. Прасковья была уверена, что девочка не выживет, потому не давала ей имени. Мать уходила на работу, приходила вечером, заглядывала в люльку – ребенок был жив. Прасковья недоумевала.