Маргаритки для бездарной наследницы

Глава 46

— Мы в самом деле будем заниматься каллиграфией? — Идель с удивлением смотрела на бумагу, перо, флакон с чернилами.

Я слегка насторожилась и тихонько спросила, так, на всякий случай.

— Ты ведь умеешь писать?

Кузина воззрилась на меня с возмущением и на несколько секунд потеряла дар речи.

— Я просто спросила, — поторопилась я ее успокоить. — На всякий случай. Да, займемся каллиграфией. Вышивать я не люблю, дождь все время идет, в сад не выйдешь. А это и полезное и достойное занятие. В эклисарии я занималась каллиграфией по два часа в день.

Радовало, что все принадлежности были мне знакомы. И песочница, похожая на солонку, и скребок, чтобы подчистить помарки и маленькие кляксы, и свинцовый карандаш с линейкой, сделать едва заметные строчки. Я умела этим всем пользоваться. А обмакнув перо в чернила и написав несколько слов, убедилась, что в эклисарии этому искусству и в самом деле уделяли много времени. Да, я уже держала в руках местные писчие принадлежности в Шато-де-Шойен. Но там мне почти не пришлось писать. Сейчас же я выводила слово за словом аккуратным и весьма элегантным почерком. Мне нравилось то, что получается. Попутно же я размышляла о языках и своих умениях.

У меня никак не получалось понять, как же я воспринимаю фаллансийский? Он для меня — русский? Или все-таки нет? Я говорила, легко писала и читала, словно всю жизнь он был моим родным. Даже в моих воспоминаниях о том, другом, уже изрядно подернувшимся серой пеленой, мире, на школьной доске было выведено чисто и слова “Классная работа” совершенно точно на том же языке, который сейчас был фаллансийским.

Я даже попробовала написать после длинного абзаца, переписанного из Явлений: Восьмое ноября. Классная работа. Упражнение пятнадцать…

Мой мозг не видел между этой записью и той, что осталась в памяти, ни малейшей разницы.

А вот несколько строк, написанных на кастарильском, подкинули новую пищу для размышлений. Кастарильский был похож на фаллансийский… Быть может, как испанский в нашем мире похож на французский. Не идеально, но многими словами и выражениями. Точно так же, как английский и голландский были похожи вестгардийский и нируванский. В этом я убедилась написав на том и другом языках несколько одинаковых фраз.

Алфавит… с моей точки зрения обычные латинские буквы…

“Сфалийские”, — поправила я сама себе. Здесь это сфалийские буквы, наследие древней империи Сфала. Той самой, где правил когда-то император Варелиус, потомками которого являлись мы с Идель и Энриком да Эрти.

Жаль, что я не нейробиолог. Однако мне показалось, что какое-то подобие объяснения я нашла. Моя душа, суть, мое существо, бестелесная субстанция с моими воспоминаниями, оказалась в теле Элизы. Моя память теперь соседствует с ее. Я могу пользоваться и своими и ее навыками. Языки, выученные мной во взрослом возрасте воспринялись здесь, как другие реально существующие. А вот моему родному, русскому, видимо, не нашлось места, или фаллансийский не дал ему занять свое. А я приняла его, как тот, на котором я говорила всю жизнь. Интересный феномен.

Я перевернула лист, взяла новый и начала переписывать книгу с новой главы. Рядом усердно трудилась Идель. Почерк у нее был красивый, но писала она намного медленнее. Занятие это у нее особого энтузиазма не вызывало. Но кузина была послушной. И явно ей больше нравилось проводить время со мной, чем вернуться к обязанностям прислуги.

Ничего… Нам надо вырваться отсюда. Обеим.

Да, я уже приняла решение, что бежать от да Мантьеров надо нам обеим. Если я ее тут брошу, они ведь сживут девочку со свету!

Так вот! Как только мы отсюда вырвемся, я придумаю, куда пристроить ее таланты и как их раскрыть вообще.

Посмотреть на наше занятие приходила Летимия. Заходил Этьен. Все, что они видели — двух девиц, усердно занимающихся одновременно изящным письмом и богословием. Весьма скучное и абсолютно безобидное занятие. Пусть смотрят и привыкают. Я специально выбрала место в гостиной у всех на виду, чтобы в любой момент каждый из них мог подойти и посмотреть на наши тексты. На третий день наших упражнений ни Летимия, ни Этьен не проявляли больше к нам никакого интереса.

На четвертый кончился дождь, выглянуло белое холодное солнце. Как Летимия надеялась отбыть в Вальмонри до первого сильного снегопада, так и я мечтала сбежать до него. Но сначала мне надо было во что бы то ни стало попасть в Сен-Мало.

И вот вечером этого же дня Этьен да Мантьер объявил, что поездка запланирована на следующее утро.