Марго-королева гугенотов

глава первая

Глава 1. Дорога висельников

Тяжелые, окованные кованым железом ворота Лувра сомкнулись за спиной моего кортежа с глухим, утробным лязгом. Этот звук, эхом прокатившийся по узким парижским улочкам в жемчужном тумане раннего утра, показался мне самым прекрасным аккордом из всех, что я когда-либо слышала. Это был звук падающего засова, но на сей раз засов отсекал меня не от мира, а от тюрьмы.

Моя дорожная карета, обитая изнутри плотным темно-синим бархатом, мерно покачивалась на рессорах. Напротив меня жались друг к другу мои фрейлины — мадам де Дюрас и юная Жилонна. Они кутались в дорожные плащи, нервно теребили кружевные платочки, пропитанные лавандовой водой и уксусом, и то и дело бросали на меня испуганные, воровские взгляды. Они боялись неизвестности. Они боялись того дикого, варварского Юга, куда мы направлялись. Но больше всего, я подозреваю, они боялись меня.

Я сидела неподвижно, идеально прямая, затянутая в строгое платье из черного шелка. Мое лицо, густо выбеленное пудрой, не выражало абсолютно ничего. Лишь кончики пальцев, скрытые в складках тяжелой юбки, ритмично поглаживали холодный металл золотой ладанки, спрятанной на груди. Там, у самого сердца, покоился прах моей единственной любви и моего последнего милосердия.

Париж оставался позади. Город интриг, город ядов, город, где мой брат-король Генрих III возводил мраморные усыпальницы своим накрашенным любовникам, пока страна захлебывалась в крови.

Я вспоминала наше прощание накануне вечером. О, это был истинный шедевр лицемерия династии Валуа! Генрих, обмахиваясь веером, изображал великодушного монарха, снизошедшего до просьб законного мужа своей сестры. А наша матушка, Екатерина Медичи... Ее тяжелый, немигающий взгляд черных глаз до сих пор жег мне спину. Старая флорентийская паучиха ни на секунду не выпускала нитей из своих пухлых рук. Отпуская меня к Генриху Наваррскому, она не даровала мне свободу. Она просто переставляла фигуру на своей огромной, залитой кровью шахматной доске. Я должна была стать ее глазами в Нераке. Я должна была стать ее троянским конем в стане гугенотов, ее дипломатическим клинком, который вонзится в спину Беарнца, когда придет время.

Они думали, что Ледяная королева — это послушный голем, вылепленный из их жестокости.

Мои губы тронула едва заметная, циничная усмешка. «Вы слишком долго держали меня в клетке, матушка. Вы забыли, что я тоже Валуа. И я выучила ваши уроки слишком хорошо, чтобы покорно играть по вашим нотам».

К полудню мы окончательно покинули безопасные, ухоженные предместья Иль-де-Франса. Солнце поднялось в зенит, безжалостно раскаляя крышу кареты. Духота стала невыносимой, но я запретила опускать кожаные шторы на окнах. Я хотела видеть. Я жаждала своими глазами узреть то королевство, которым так страстно мечтали безраздельно править мои братья.

И королевство предстало передо мной во всем своем чудовищном, гниющем великолепии.

Иллюзия хрупкого мира, подписанного на бумаге, рассеялась как утренний туман. Мы въехали на земли, по которым много лет тяжелым, кованым сапогом топтались религиозные войны. Пейзаж за окном кареты сменился. Вместо тучных пажитей и зеленых виноградников потянулись бескрайние, заросшие бурьяном пустоши. Земля была мертва. Она была выжжена, изнасилована и брошена.

Мы проезжали мимо деревень, от которых остались лишь черные, обугленные печные трубы, торчащие из земли, словно гнилые зубы в челюсти огромного черепа. Рухнувшие крыши, разбитые колодцы, брошенные на обочинах сгнившие телеги. Воздух здесь был густым и тяжелым. Он пах не летним зноем и травами. Он пах застарелой гарью, сухой пылью и сладковатым, тошнотворным тленом, от которого першило в горле.

Жилонна тихонько заскулила и прижала платочек к самому носу. — Ваше Величество, умоляю, давайте задернем шторы, — пролепетала мадам де Дюрас, позеленев от духоты и страха. — Эта пыль... этот запах...

— Сидите смирно, мадам, — отрезала я ровным, лишенным интонаций голосом. — Вы хотели видеть настоящую Францию? Смотрите. Это не паркет Лувра, здесь не пахнет амброй.

Мой взгляд был прикован к дороге. Я знала, что настоящие ужасы еще впереди. И я не ошиблась.

Тракт свернул к небольшой роще старых, раскидистых вязов. И тут карета резко дернулась. Кучер грязно выругался, лошади тревожно заржали, захрапели, пятясь назад и отказываясь идти вперед.

Деревья в этой роще не приносили плодов. Вместо яблок или слив на их толстых, узловатых ветвях гроздьями висели люди.

Это была целая аллея смерти. Десятки тел мерно, с едва слышным скрипом раскачивались на толстых пеньковых веревках под порывами сухого, горячего ветра. Некоторые висели здесь давно — от них остались лишь скелеты, обтянутые пергаментной, почерневшей кожей, сквозь которую проглядывали желтые ребра. Другие были свежими. Их лица раздулись и приобрели чудовищный, лилово-багровый оттенок, вывалившиеся языки касались подбородков, а пустые глазницы чернели провалами — вороны уже успели собрать свою кровавую дань.

Гугеноты, вздернутые карательными отрядами католиков. Католики, пойманные в засаду отрядами Беарнца. Обычные крестьяне, убитые дезертирами просто за пару стертых башмаков или кусок заплесневелого хлеба. Смерть уравняла их всех, превратив в гротескный, тошнотворный карнавал.

Мадам де Дюрас издала сдавленный, булькающий вскрик и лишилась чувств, тяжело осев на бархатные подушки. Жилонна забилась в угол, закрыв лицо руками, и зарыдала в голос, сотрясаясь от крупной дрожи. Ее плечи жалко дергались.

Я не шевельнулась.

Я сидела у открытого окна кареты, и горячий ветер, несущий трупный смрад, обдувал мое алебастровое, неподвижное лицо. Мои глаза, темные и холодные, скользили от одного мертвеца к другому. Я не чувствовала ни жалости, ни отвращения, ни того липкого бабьего страха, который парализовал моих фрейлин.

Всё это давно выгорело во мне. Мои слезы закончились на Гревской площади, когда я смотрела на отрубленную голову Ла Моля. То, что я видела сейчас, было лишь математикой власти.