Марица

Глава 12.

Адорд Лантерис — имя, высеченное золотыми буквами на Мраморной Стене дворца. Честь, которой удостаивались единицы. Начальник королевской стражи, человек исключительной доброты, доблести, ума и благородства. Мой отец — тот, на кого я всю жизнь равнялась и отчаянно стремилась быть похожей.

Он никогда не врал без веской причины, объясняя, что слишком сложно удержать в голове всю сказанную ложь. Правда, по его словам, помогает видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Она экономит силы, время и нервы.

Вот и я, будучи девчонкой, всегда признавалась во всех шалостях. Меня не пугало наказание — гораздо больше меня тревожило разочарование в глазах отца. К тому же любое наказание когда-нибудь заканчивалось. Рано я поняла: признание избавляет от мучительных сомнений и страха разоблачения, делает родителей чуть менее сердитыми и — что важнее — чуть более гордыми.

В большой военной энциклопедии есть статья о том, как Адорд Лантерис отказался отправить молодого солдата на казнь за дезертирство с поля боя, еще будучи капитаном.

— Первый раз страшно всем, Марица, — объяснял он мне, семилетней девчонке, сидящей у него на коленях, гладя шершавой рукой мои волосы. — Страшно всегда, даже в сто первый бой. Но именно в первом так тяжело контролировать свои эмоции и преодолевать страх. Мы все хотим выжить — это в нашей крови. Так стоит ли судить человека по первой оплошности?

Это была доброта — та самая, что не позволила ему пройти мимо потерянного ребенка; та, что всегда звала его на помощь другим; та, что забрала его с мамой.

Я всегда хотела быть похожей на отца. Что бы он сделал, если бы маленький приборчик по секрету сообщил ему, что именно из-за него сейчас идет война? Ему бы хватило смелости, благородства и доброты либо сдаться, либо покончить с собой, если это могло бы остановить бойню.

А что делала я? Уже несколько часов утопала в жалости к себе и в чувстве вины перед теми, кто погиб, и теми, кому еще суждено погибнуть.

Почему? Что такого я сделала, что стала той, кого ищут все войска Феорильи — от Высшего мага до простого рядового? Да, я не приносила подношений богам, редко ходила в храмы и почти не молилась. Но так поступает большинство магов, людей и демонов! Я молчу про драконов! Так почему именно я стала причиной войны?

Я не хочу умирать. Но и быть той, из-за которой идут на смерть — тоже не хочу.

Ладони сжались в кулаки, пытаясь заглушить дрожь, что расползалась по всему телу. Взгляд зацепился за тусклый свет свечи, отбрасывающей длинные тени на стены палатки, а в голове крутилась бесконечная череда вопросов без ответов. Что делать? Куда бежать? К кому обратиться? Вся моя жизнь, с недавних пор, рвалась на части, и ни один из обрывков не обещал спасения.

Слезы подступали к горлу, но я глотала их, стараясь не издать ни звука — боялась разбудить Сервину и Гондеру, мирно спящих совсем рядом.

Время текло медленно, и с каждой минутой тяжесть на сердце становилась невыносимее.

«Папочка, родной, что мне делать?» - прошептала я в подушку.

Я закрыла глаза, пытаясь представить, как отец, с его спокойным и мудрым взглядом, обнимал бы меня сейчас, говорил бы, что все будет хорошо. Но его здесь не было, и ответа он мне не даст.

Уставшая, измученная борьбой с собой, я, наконец, почувствовала, как сознание начало медленно растворяться в тумане. Я провалилась в долгожданный сон, где не было ни вины, ни страха, ни войны. Лишь тишина и покой.

Видения редко приходили ко мне во сне. Чаще я видела их днем, закрывая на секунду глаза и рассматривая возникающие картинки. Но сон начал рассеиваться. И поначалу мне показалось, что я вновь вижу видение. Странное, необычное. Я оказалась среди разноцветных ручейков, которые текли под моими ногами, над головой, проходили сквозь меня. Красиво! Я попыталась дотронуться до одного из них рукой.

- Не нужно Марица. Опусти руку.

Этот голос я бы узнала из тысячи! И отдала бы все, чтобы услышать его еще раз! На глаза навернулись слезы.

- Папа!

Я обернулась, увидев его. Папа был таким же, как при жизни, каким я запомнила его. Он стоял прямо передо мной, высокий и крепкий, с широкими плечами, которые в детстве казались шире горизонта. Его волосы, слегка поседевшие у висков, были аккуратно уложены, а глаза — глубокого темно-карего цвета — смотрели на меня с привычной теплотой. На лице играла легкая улыбка, и я заметила, как морщинки у уголков глаз придавали ему особое очарование — следы прожитых лет и мудрости.

Я хотела броситься ему в объятия, но что-то удерживало меня. Здесь я чувствовала, что этого делать нельзя, как бы не хотелось. Он принадлежал миру мертвых, а я – миру живых.

- Папа! Я так скучаю!

- Знаю, мой тигренок, знаю. Я тоже.

- Я вижу будущее? – глупо, так глупо надеяться, но не спросить я не могла.

-Нет, дорогая, я мертв.

Да, я знала это. Но боль, которую принесли его слова, была острой и невыносимой, будто сердце разрывали на части невидимые руки. Я почувствовала, как слезы снова наворачиваются на глаза, горькие и горячие, обжигая щеки. Словно прошлое вернулось, и внутри меня вновь разливалась тоска, смешанная с отчаянием, словно мир вокруг вдруг потерял краски и стал серым и холодным. Его теплый взгляд, его улыбка — все казалось таким далеким и одновременно близким, как призрак, который вот-вот исчезнет из моей жизни навсегда. Я хотела кричать, плакать, бежать к нему, но знала — между нами теперь непреодолимая пропасть. И в этой безмолвной боли я поняла, насколько сильно он был мне нужен, насколько пусто стало без его присутствия.