Марина детектив. Записки неопытного сыщика

ГЛАВА 1. Марина и её сериалы

Время: 11:23 утра. Октябрь. За окном моросит дождь, и в ресторане горят все лампы — от этого кажется, что внутри всегда вечер.

Место: Ресторан «У трёх вилок». Название придумывал лично Виктор Петрович, когда ему было 25 и он верил, что вилки — это смешно и современно. Сейчас ему 55, вилки давно не смешные, но вывеску менять поздно.

Внутри пахнет борщом, мокрыми зонтами и кофе из кофемашины, которая старше, чем дочь Петровича от первого брака. Кофемашина чихает, плюется, но работает. Как и все здесь.

Тарелки звенят на раздаче. Ложка падает на пол — кто-то промахнулся мимо чашки. Лёня орёт на поставщика рыбы в телефон так, что дрожат плафоны.

— Я тебе русским языком сказал: горбуша, а не кета! Ты понимаешь разницу?! Горбуша — она розовая! А кета — она бледная, как твоя совесть!.. Нет, я не ору, я культурно объясняю!

Культурные объяснения Лёни слышат все тридцать два квадратных метра зала, включая туалетную комнату, где в этот момент моет руки командировочный в дешёвом костюме. Он выходит бледный, решает, что борщ брать не будет.

Марина плывёт между столиками.

У неё сегодня семь столов на обеденной смене, но она не бегает. Она движется. Плавно, как баржа по Неве. Никто не знает, как у неё это получается: в одной руке поднос с тремя тарелками солянки, в другой — графин с клюквенным морсом, а она ещё успевает подмигнуть дяде Коле, который уже двадцать минут делает вид, что читает газету, а сам спит с открытыми глазами.

— Дядя Коля, — говорит Марина, проходя мимо, — «Спорт-экспресс» вверх ногами держите.

Дядя Коля вздрагивает, переворачивает газету, бормочет что-то про молодёжь, которая ничего не понимает в чтении.

Марина улыбается.

Столик №4: Зинаида Петровна и Раиса Марковна.

Им обеим за семьдесят. Они приходят сюда каждый вторник и четверг с 1998 года. Пережили дефолт, кризис 2008-го, ковид, санкции и смерть мужа Зинаиды Петровны. Муж умер 10 лет назад, но Зинаида Петровна до сих пор кладёт на соседний стул его кепку.

— Он же любил здесь сидеть, — объясняет она. — Пусть полежит.

Раиса Марковна считает, что это шизофрения. Но вслух не говорит, потому что Зинаида Петровна — единственная подруга, которая осталась.

Сегодня у них:

Борщ для Зинаиды Петровны (без сметаны, давление).

Уха для Раисы Марковны (с укропом, без перца, желудок не тот).

Чай с лимоном на двоих.

И пирожное «Картошка» — делить пополам.

Лёня, закончив с поставщиком (рыбу привезут завтра, свежую, с утра, и он всё равно не верит ни единому слову), высовывается из кухонного окна на раздачу.

— Марина! — орёт он. — Твой двадцать пятый столик уже минуту ждёт!

Марина не оборачивается. Она как раз ставит чай командировочному.

— Он ждёт не еду, — говорит она спокойно. — Он ждёт, когда я спрошу про его кота.

Лёня замолкает. Переваривает.

— ...Чей кот?

— Его. Двадцать пятого столика. Кот болел две недели, сейчас лучше. Он мне в прошлый раз рассказывал, когда я ему плов подавала. Он тогда очень переживал. Даже плов не доел.

Лёня смотрит на неё. Потом на двадцать пятый столик, где сидит мужчина лет пятидесяти, в очках, и действительно — вертит в руках салфетку, ждёт, поглядывает на Марину.

— Откуда ты... — начинает Лёня.

— Ладно, не отвечай, — перебивает он сам себя. — Я знаю. Ты у нас экстрасенс.

— Я не экстрасенс, — Марина наконец поворачивается. — Я просто запоминаю. Кот болел — сейчас лучше. Человек волнуется. Надо спросить. Это же не сложно.

Лёня молчит. В этом «не сложно» умещается всё, чего он не понимает в Марине уже пятнадцать лет.

Марина подходит к двадцать пятому столику.

— Здравствуйте. Как ваш кот?

Мужчина (паспортные данные: Сергей Викторович, 48 лет, менеджер среднего звена, живёт один с котом) расплывается в улыбке.

— Спасибо, выздоровел! Вчера уже батарею царапал! А ему же нельзя, у него когти слабые, но я всё равно обрадовался, потому что если царапает — значит, живой!

— Это хорошо, — Марина ставит перед ним тарелку. — Царапать батарею — полезно для иммунитета. Коту, не батарее.

Мужчина смеётся. Ест. Ему уже не важно, что именно в тарелке. Его услышали. Про его кота спросили.

День прожит не зря.

Когда Марина возвращается на раздачу за следующим заказом, Лёня уже держит тарелку.

В тарелке — сырники. Три штуки. Золотистые, пухлые, с корочкой. Посыпаны сахарной пудрой. Рядом — сметана в отдельном соуснике.

Лёня ставит тарелку на стойку.

— Забери. А то выкину.

Марина смотрит на сырники. Потом на Лёню. Потом опять на сырники.

— Лёнь, ты их специально жаришь с утра, хотя у нас в меню сырников нет. И кладёшь мне в тарелку. Уже пятнадцать лет.

Лёня багровеет. Усы топорщатся.

— Ничего я не жарю специально. Просто творог пропадает. Не пропадать же добру.

— И сметана, — кивает Марина. — Тоже пропадает.

— И сметана! — рявкает Лёня. — У тебя проблемы?!

— Никаких проблем, — Марина забирает тарелку. — Спасибо.

— Не за что.

— И не смотри на меня так.

— Я вообще на тебя не смотрю.

Он уже смотрит в другую сторону, но краем глаза всё равно видит, как она несёт сырники в подсобку, к себе в «кабинет». И улыбается.

Лёня ненавидит свою работу ровно 364 дня в году. Один день — сегодня, когда он испёк сырники, а она их взяла, — он её любит.

Но никогда в этом не признается.

Виктор Петрович. Он сидит за кассой.

На самом деле у него есть кабинет. Маленькая комнатка за кухней, где стоят стол, компьютер, сейф с выручкой и фотография бывшей жены, которую он так и не убрал, хотя развёлся десять лет назад и год назад женился снова. Просто фотография хорошая. Там она смеётся. И платье красивое.

Но сегодня Петрович сидит в зале. Потому что у него язва, а Марина — единственная официантка, которая помнит, что ему нельзя кислый кофе.

— Виктор Петрович, — Марина ставит перед ним чашку. — Эспрессо без кислинки. Я попросила Лёню сварить отдельно. Там бразильский бленд, он мягче.