Маркиза Дэруа

Глава 2

Меня звали Светлана Валерьевна Жарская. Сорокалетняя менеджер среднего звена, я непрерывно работала в одной строительной компании вот уже десять лет, выжатая как лимон до самой последней капли сока бесконечными отчетами, утренними планерками, которые всегда начинались на десять минут позже и затягивались на час дольше, и необходимостью постоянно растягивать губы в улыбке — малозначимому клиенту и чересчур значимому начальнику, чьи шутки следовало встречать подобострастным смехом. Моей вселенной была клетка в семнадцатом этаже стеклянной высотки, из окна которой был виден лишь фасад такой же безликой башни напротив, а главной ценностью — выполненный в срок квартальный план, зеленые столбцы графиков, ради которых я забывала о вкусе утреннего кофе и последних лучах заходящего солнца.

В этот мир, патриархальный, душный от традиций и пропитанный магией, как старинный фолиант — пылью, напоминавший западноевропейскую страну в семнадцатом-восемнадцатом веках, я переместилась несколько недель назад не по своей воле. Не было никакой аварии, магического ритуала или удара молнии, возвещающего о конце одной жизни и начале другой. Все было банально и оттого еще страшнее. Просто однажды я проснулась в своем теле, но не в своей постели, с тем же родинкой на левой ключице и шрамом на колене, но вот запахи, звуки, само пространство вокруг были чужими. Вместо привычного потолка с трещинкой-паутинкой, за которой я следила пятнадцать лет и которая за ночь почему-то никогда не меняла свою форму, надо мной простирался балдахин из тяжелого бордового бархата, расшитый причудливыми золотыми узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказались переплетением диковинных цветов и крылатых зверей.

Вокруг была не моя скромная двушка в хрущевке, доставшаяся от родителей, с книжными стеллажами из дешевых супермаркетов, заставленными потрепанными томиками и безделушками из поездок, которые никогда не случались, и вечным видом на соседнюю унылую панельку, а просторные, высокие покои, заставленные массивной старинной мебелью из темного, почти черного, отполированного до зеркального блеска дерева. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим воском от догоревших за ночь свечей, старой, чуть сладковатой бумагой потрепанных фолиантов на полках и едва уловимыми, холодными нотами дорогих духов — жасмина, ириса и сандала, которые, как я позже узнала, принадлежали моей предшественнице. Под ногами, вместо потертого советского паркета, скрипевшего на определенной доске возле коридора, лежали мягкие, глубокие персидские ковры с замысловатыми цветочными орнаментами, в густой шерсти которых тонули босые ступни, и каждый шаг был бесшумен, как в зале для медитаций.

А еще – прислуга. Например, девушка-горничная Лия, лет семнадцати, с заплетенными в тугую, идеальную косу волосами цвета спелой пшеницы и опущенными долу глазами, которая каждое утро с почтительным, отработанным до автоматизма «Ваша светлость» подавала мне на серебряном, холодном отполированном подносе фарфоровую чашку с дымящимся травяным отваром, горьким на вкус. Пожилой, важный дворецкий Готфрид, чей черный фрак был безупречен, без единой пылинки, а лицо — бледное, с жесткими складками у рта — не выражало ровным счетом ничего, кроме почтительной, ледяной отстраненности. Они двигались бесшумно, как тени, предугадывая любое мое движение, любое мимолетное желание, которое я сама еще не успела осознать — поправить подушку, открыть штору, налить воды. Их предупредительность была жутковатой, лишающей последних остатков приватности.

Сперва я думала, что это чудовищный по размаху и бюджету розыгрыш, организованный коллегами с их убогим чувством юмора. Я искала скрытые камеры в резных рамах мрачных портретов предков, в щелях между темными дубовыми панелями, пыталась разговорить «актеров», задавая им абсурдные вопросы о квантовой физике или цене на бензин, ожидая, что вот-вот их маски дрогнут, и они не выдержат и рассмеются, хлопнув меня по плечу. Потом, когда реальность не рухнула ни через час, ни через день, пришла паника — острая, животная, сжимающая горло. Я просыпалась по ночам в холодном поту, прислушиваясь к непривычной тишине, нарушаемой лишь криком ночной птицы, и пыталась закричать, но из горла вырывался лишь хриплый, беспомощный шепот. А затем — странное, почти предательское спокойствие. Мозг, перегруженный абсурдом, доходящим до тошноты, просто сдался, отключил панику, как некорректную программу, и начал механически, с холодной отстраненностью бухгалтера, принимать правила новой игры.

Теперь, что вслух, что в мыслях, я уже спокойно произношу: «мои слуги», «мои крестьяне», «мои леса». Эти слова обрели плоть и кровь, стали частью моего нового ландшафта, таким же естественным, как дорожки в парке или очертания холмов за окном. Ирония судьбы была в том, что на Земле из своего у меня была лишь та самая двушка, а здесь я с легкостью оперировала понятиями, которые раньше встречала только в исторических романах. Чувство вины за это почти исчезло, вытесненное инстинктивным желанием выжить и… привыкнуть к роскоши иметь что-то большее, чем квартирная клетка. Это было похоже на вхождение в новую должность с неограниченными полномочиями, только масштаб иного уровня.

В усадьбе оказались не только слуги, но и полный комплект документов на мое имя, скрепленных печатями с гербом, из которых я следовала, что являюсь законной владелицей обширного поместья, и просторное книгохранилище на втором этаже. Я всегда любила читать. И потому первым делом засела за книги, как когда-то в детстве, зарывшись в энциклопедии, чтобы сбежать от скучной реальности. Теперь я сбегала в чтение, чтобы понять новую реальность. Это был мой способ составить техническое задание и ознакомиться с проектом под кодовым названием «Моя новая жизнь».

Я узнала, что мир, в который я попала, называется Ортанниар, что в переводе с древнего языка означает «милость богов». Название звучало пышно и оптимистично, но история, описанная в фолиантах, была такой же кровавой и полной интриг, как и земная: бесконечные войны за троны, закрученные династические браки, восстания и эпидемии. Здесь было четыре материка, несколько крупных островов и пять океанов, но ни эльфов, ни гномов, ни орков — никаких иных разумных существ, кроме людей, в летописях не упоминалось. Мир был строго, исключительно и тотально человеческим. Все чудеса, вся магия и весь ужас, описанные в хрониках, творились руками и умами людей.